Лекция 6. Рабочий день

НИЛ СМИТ: Одной из самых поразительных для меня вещей в первой главе была необычайно точная математическая логика. Здесь он подходит ближе всего к математической диалектике. И благодаря этой логике и этому стилю работы Маркса иногда называют структуралистом.

ХАРВИ: Позитивистом!

НИЛ СМИТ: Или даже позитивистом, без людей в уравнении и так далее. Но, конечно же, к тому моменту как мы переходим к десятой главе «рабочий день», ограничения этого типа анализа становятся очевидными. И мы видим, как проявляется собственный метод Маркса, когда в определенный момент он говорит: «Если у вас есть равные права — право рабочего продавать свою рабочую силу и право работодателя нанимать её, то решающее значение имеет сила». Итак, какие произошли изменения? В чем ценность всех этих дискуссий о рабочем дне, заработной плате и времени?

ХАРВИ: Я думаю, что именно здесь он по-настоящему раскрывает идею о том, что стоимость определяется общественно необходимым рабочим временем. И поэтому понятие времени становится основополагающим. Эта глава, прежде всего, посвящена ему. Маркс говорит: «Время это элемент прибыли»; и, следовательно, оно становится фундаментальной частью капитализма. И тут мы упираемся в нечто очень интересное, благодаря тому, что мы часто воспринимаем время как естественный феномен. Однако Маркс показывает, что представления о времени меняются с развитием капиталистической системы,  что капитализм создаёт чувство времени. Он создаёт идею о рабочем дне, рабочей неделе, рабочем годе, рабочей жизни. Капитализм создаёт эту идею. Это значит, что понятие времени является социально сконструированным, а значит, что и природа времени совсем не естественная. Дело в том, что нам постоянно говорят о том, что есть время и все с ним связанное — вроде отметок о входе и выходе с работы и системе штрафов за опоздание, так как вы нарушили временной режим. Во многом речь идёт о дисциплинировании общества посредством времени, но также и о пространственном ограничении, так как весь процесс протекает внутри фабрики. Итак, все происходит внутри фабрики и … ну ты знаешь, звонки. Но я часто думаю: «Странно, почему, например, университеты имеют похожий фабричный режим?». Раздается звонок и вы говорите себе: «Окей, время математики закончилось, настал час французского языка». И ведь временной режим университета во многом такой и есть. И поэтому принятие временной дисциплины имеет большое значение. Я помню, как в те или иные периоды это было одной из главных проблем в университетском образовании и обучении первокурсников. Поэтому мы имеем всех этих людей из Гарварда, приходящих в Университет Хопкинса и говорящих нам, что первая вещь, которую необходимо сделать в первый год обучение это научить студентов временной дисциплине, что это самое важное. А как их научить? Вы даёте им задание, и не принимаете его, если они не успевают вовремя. Это же интеллектуальное производство! И вы, и я знаем, что нельзя писать работы таким образом.

И на самом деле это очень забавно… у меня долгое время на столе было очень смешное письмо Карлу Марксу от его издателя в Лейпциге, где издатель пишет: «Дорогой профессор, наше внимание обращает тот факт, что вы уже на шесть месяцев отстаете от написания рукописи «Капитала». И если мы ее не получим в ближайшие 6 месяцев, мы будем вынуждены обратиться к кому-то ещё».

Но смысл в том, что глава, посвященная рабочему дню, на самом деле о том, почему капитализм использует этот вид темпоральности, разительным образом отличающийся от докапиталистический обществ и того, как в них организовывали время и, будем надеяться, от того как было бы организовано время в социалистическом обществе. Но темпоральность глубоко укоренена в капиталистическом обществе, и мы можем наблюдать, как она неуклонно ускоряется и интенсифицируется. Из этой главы мы поймём, почему капитализм концентрируется вокруг темпоральности и в чем логика этой системы, именно поэтому я считаю, что эта глава потрясающая.

Мы прочитаем главы 8 и 9. Глава восемь. Рабочий день. Ранее я упоминал тот факт, что Маркс несколько раз меняет стиль на протяжении всего «Капитала». И эта глава организована совсем в другом ключе, нежели предыдущие главы, так как наполнена историческими деталями и другой информацией. В ней он ссылается на множество категорий, которые мы пока что не встречали.

Я думаю, что Маркс здесь вырисовывает настоящую историческую ситуацию, нарратив, что проливает свет на фундаментальный теоретический аппарат, который он разрабатывает, а именно на теорию стоимости, в то же время, мы видим, как и она, в свою очередь, проясняет кое-что относительно истории.

Мы уже обсуждали ранее взаимоотношения теории и практики в этом тексте, и данная глава является хорошим поводом для того чтобы порассуждать о том, как все это работает. Однако очевидно, что история, которую мы рассмотрим, включает в себя множество вещей, пока не входящих в теорию. Чтобы обнаружить их в теории, нужно дойти до конца третьего тома, или даже дальше. Но здесь он ссылается на них, чтобы рассказать настоящую историю.

И настоящая история  –  это история борьбы за длину рабочего дня. Он начинает с напоминания, которое я считаю очень важным, о различии между трудовой теорией стоимости и стоимостью рабочей силы.

Стоимость рабочей силы – это стоимость товара. Это такой же товар, как и другие, во многих аспектах, однако в других аспектах, как мы видели ранее, он отличается от других товаров, так как включает в себя исторический, моральный и цивилизационный элемент. И как мы увидим далее, вопросы о том, что является цивилизационным, а что нет, снова начинают играть роль.

Затем, он хочет разобраться в разнице между стоимостью, производимой трудом, и стоимостью рабочей силы. Поэтому вначале он выстраивает следующую диаграмму: «Существует фиксированный уровень рабочего дня» — хотя лучше даже — «Есть фиксированная стоимость рабочей силы, и эта фиксированная стоимость заложена в количестве часов, необходимых для воспроизводства эквивалента этой стоимости».

Итак, это ясно. Как он сказал раньше, обсуждая стоимость рабочей силы: «На практике, это количество сильно меняется, в зависимости от страны пребывания и исторического момента, а также уровня цивилизованности государства и природы классовой борьбы и всего остального, но в каждой отдельной ситуации это значение известно».

Итак, мы знаем, что труд должен воспроизводить свою стоимость за определенное время. Оставшееся время тратится на производство прибавочной стоимости. Но сколько именно составляет это оставшееся время?

В нормальном процессе рыночного обмена это не обсуждается, поскольку именно это и создает конфликт. Он разыгрывает диалог между капиталистом и работником, и капиталиста спрашивают: «Каков нормальный рабочий день?». И он отвечает: «Ну, рабочий день должен быть насколько возможно длинным, так как я покупаю товар в виде рабочей силы, и у меня есть на него право, на то время, на какое мне захочется». Следовательно, я буду настаивать на этом праве, и я скажу: «Я хочу настолько много этого товара, сколько я только смогу получить». Но конечно, есть некоторые ограничения, и Маркс сразу говорит, что мы имеем дело с переменчивым элементом, однако здесь существуют очевидные ограничения, а именно физические ограничения рабочей силы. Невозможно работать больше чем 24 часа в сутки, и нужно работать даже меньше, по чисто физиологическим причинам. Но потом он говорит о социальных ограничениях на странице 244.

«Рабочему необходимо время для удовлетворения интеллектуальных и социальных потребностей, объем и количество которых определяется общим состоянием культуры».

Помните, тот самый уровень культуры, цивилизации, включённый в стоимость рабочей силы. Итак, у нас есть цивилизационный элемент. И Маркс говорит что длина рабочего дня таким образом варьируется в границах физического и социального. Но эти границы очень эластичны по своей природе.

На следующей странице  он пишет, что у капиталиста есть свои взгляды … как капиталиста – помните, что он лишь персонифицированный капитал. Его душа это душа капитала. И здесь снова Маркс имеет дело с ролями, а не с людьми.

«Но у капитала одно-единственное жизненное стремление — стремление возрастать, создавать прибавочную стоимость, впитывать своей постоянной частью, средствами производства, возможно большую массу прибавочного труда. Капитал — это мертвый труд, который, как вампир, оживает лишь тогда, когда всасывает живой труд и живет тем полнее, чем больше живого труда он поглощает. Время, в продолжение которого рабочий работает, есть то время, в продолжение которого капиталист потребляет купленную им рабочую силу».

Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 23, с. 244

Здесь у нас будет много вампиров, и оборотней и других существ, представленных в этой части.

Время, на протяжении которого трудится работник, это время, во время которого капиталист потребляет рабочую силу, купленную у рабочего. И если работник потребляет часть рабочего времени для себя, то он грабит капиталиста. Таким образом, капиталист настаивает на законе товарообмена. Он стремится извлечь максимально возможную пользу из потребительской полезности его товара, как и любой другой на его месте.

Однако, неожиданно, слышится голос работника … и он говорит: «Ну, ты можешь попытаться извлекать как можно больше труда, но, что если это укорачивает мою трудовую жизнь? Я не думаю, что это честно. Я считаю, что нужна продолжительность рабочего дня, не уменьшающая мою жизнь».

И поэтому, в разговоре, работник тоже занимает позицию, основанную также на законе обмена. И это интересно, так как Маркс не говорит здесь о недостатке валидности процесса обмена. Он говорит: «Итак, обе стороны предполагают, что с системой обмена все окей, и что она предполагает обмен равных эквивалентов. Теперь, у нас, однако есть ситуация, в которой работник вынужден пожертвовать определенным количеством полезной стоимости». И он говорит «Я считаю, что укорачивание моей рабочей жизни нарушает условия контракта и закон равноценного обмена. И результат мы видим на странице 246:

«Капиталист осуществляет свое право покупателя, когда стремится по возможности удлинить рабочий день и, если возможно, сделать два рабочих дня из одного. С другой стороны, специфическая природа продаваемого товара обусловливает предел потребления его покупателем, и рабочий осуществляет свое право продавца, когда стремится ограничить рабочий день определенной нормальной величиной. Следовательно, здесь получается антиномия, право противопоставляется праву, причем оба они в равной мере санкционируются законом товарообмена. При столкновении двух равных прав решает сила. Таким образом, в истории капиталистического производства нормирование рабочего дня выступает как борьба за пределы рабочего дня, — борьба между совокупным капиталистом, т. е. классом капиталистов, и совокупным рабочим, т. е. рабочим классом».

Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 23, с. 246

Таким образом, у нас получается противостояние права против права, равнозначными в рамках закона обмена. И между равными правами сила имеет решающее значение.

Итак, наконец-то мы переходим к классовой борьбе. Да, мы наконец-то тут! Однако есть несколько интересных моментов относительно этого спора. Во-первых, Маркс воспринимает ее как борьбу равных прав, которая носит силовой характер. И как результат, Маркс очень скептически настроен ко всем этим разговорам о правах. Эти проблемы не могут быть решены разговорами. Их можно разрешить только через конфликт и борьбу. И я считаю, что сегодня мы также должны признавать важность этого аргумента, так как вокруг много безрезультатных разговоров о правах.

Это интересно, так как, например, Amnesty International, в основном имеющая дело с гражданскими и политическими правами, время от времени говорит: «Мы хотим расширить область своей деятельности и на экономические права».Но далеко в этом продвинуться не удастся, если не выбрать свою сторону в классовой борьбе — быть с капиталистами или с рабочими. И сталкиваясь с этим, Amnesty International отгораживается от дискуссии, так как не хотят ввязываться в эту сторону политики.

Но вы видите, что позиция Маркса состоит в том, что мы имеем ситуацию, в которой невозможно решить проблему кто прав, а кто нет путём дискуссий в правовом поле. И глава заканчивается очень скептичным утверждением о Великой Хартии Вольностей и о всеобщих правах человека, в сравнении с тем, что будет достигнуто путём классовой борьбы. Во-вторых, Маркс нам говорит: «При равных правах сила имеет определяющее значение».

Итак, сила, в данном контексте, иногда может подразумевать физическую силу, но на самом деле большая часть главы не о ней, а о политической силе. О политических достижениях, о возможности мобилизовать политическую силу.

Итак, мы здесь говорим о силе, которая, в экстремальных формах, будет жестокой и все такое, но здесь мы ведём речь о политической организации, политической борьбе, классовой борьбе и всех институтах классовой борьбы.

Он немного говорит об этом в главе, но, тем не менее, я считаю, что подразумевается, что когда мы обсуждаем эту проблему в таком ключе, то мы должны сказать: «Эта проблема будет решаться именно таким путём». И тут, мне кажется, что мы нашли что-то интересное и заслуживающее неотложного пояснения.

Описывая вещи в таком ключе, Маркс отклоняется от обычных процессов, которыми экономисты и политэкономы описывают мир. Я думаю, что было бы интересно спросить у себя, особенно это касается тех, кто брал курсы экономики: говорите ли вы о длине рабочего дня как о важной проблеме? Эта проблема игнорируется, за исключением нескольких курсов по экономике труда, и то где-то в стороне. Общая экономическая теория никак не касается этой проблемы.

Вы можете прочитать всю классическую политическую экономию, но не найдёте никакого намёка на обсуждение борьбы за длину рабочего дня. Почитайте Джона Локка, и вы тоже ничего не найдёте у него об этом. Но если вы задаетесь этим вопросом с исторической позиции: а было ли это когда-либо важным аспектом в истории капитализма?

Имеет ли сегодня значение факт борьбы за длину рабочего дня, рабочей недели, рабочего года, рабочей жизни? А также пенсионный возраст, продолжительность отпуска и тому подобное. Эта борьба происходит вокруг нас постоянно.

С 19 века и по сей день это значительный аспект того, как функционируют капиталистические общества. И поэтому Маркс нам прямо говорит: «Моя теория может сразу сказать, почему перед нами тот самый случай, и как так получилось».

В этом ключе вы могли бы сказать: «Хорошо, тогда в следующий раз, когда кто-то возьмет базовый курс экономики, почему бы не поспрашивать вопросы о длине рабочего дня и как она определяется?». На вас взглянут и скажут: «Я знаю, что ты читаешь». И тогда вы ответите: «Ну, так если вы не говорите об этом в ваших теориях, значит, вы упускаете что-то невероятно важное для мировой политической экономии, и мы должны об этом говорить».

И, конечно же, Маркс заявляет, что его внимание привлекает факт борьбы за длину рабочего дня. И эта борьба необычайно важна для понимания того, как развивается и эволюционирует капиталистическое общество, кто победители и проигравшие, кто одерживает верх на время, и проигрывает позже, и что случается, когда капитал перемещается куда-то ещё, где можно установить 12-ти часовой рабочий день вместо 8-ми часового. Все эти вещи становятся необычайно важными. И это одно из первых мест, как мне кажется, где  мы сразу должны задуматься о полезности, потребительской стоимости, если вам угодно, концепта стоимости. Вы бы сразу сказали, что один из полезных аспектов этой концепции в том, что она незамедлительно фокусирует наше внимание на проблеме. Фокусирует таким образом, что раскрывает её природу, а именно то, что это не рыночный обмен, а классовая борьба.

Существует некоторое количество текстов, направленных против доминирующих тенденций, от авторов вроде Джоан Робинсон, которые пытаются внедрять некоторые аспекты этой проблемы в свою экономическую теорию. Конечно же, это диссидентские работы, и я уверен, что вы не найдёте ни одну из них в программе вводного курса экономики какого-либо из главных университетов Соединённых Штатов.

Но во второй части он указывает на ещё одну важную вещь. Он говорит: «Хорошо, извлечение прибавочной стоимости одной группы населения для обогащения другой группы не является исключительной чертой капитализма». Этрускские теократы занимались этим, как и афиняне, египтянине и ацтекские императоры.

Поэтому идея о прибавочном труде, извлекаемым одной группой для получения над ней контроля или превращения в свою собственность, не является чем-то необычным. Но есть большая разница между прибавочным трудом и прибавочной стоимостью. И уникальная особенность капитализма в том, что он заботится только о прибавочной стоимости.

А прибавочная стоимость, в свою очередь,  всегда извлекается из наемного труда, как мы видели в предыдущих дискуссиях. Но дело в том, что наёмный работник не может эту стоимость определить, не может её явно увидеть, она мистифицирована, скрыта за фетишизмом рыночного обмена.

Поэтому, в реальности все не похоже на ситуацию, когда раздается звонок после того,  как вы воспроизвели свою рабочую силу и потом вы говорите: «Окей, теперь я работаю бесплатно на капиталиста». На самом деле Маркс здесь говорит  о том, что часть дня работник воспроизводит свою рабочую силу, а другую часть отдаёт избыточную рабочую силу, не совсем справедливо. На практике же каждые тридцать секунд мы проходим через круг: производство избыточного труда + воспроизводство рабочей силы. Этот процесс невидим, но зато его можно увидеть в других общественных системах. Например, как в феодальном обществе, в особенности интересна барщина, когда есть определенная доля труда, которую вы отдаёте тому, кто контролирует излишки, и вы точно знаете количество этих дней.

Маркс заявляет, что барщина не была результатом феодальной системы, а наоборот, феодальная система произведена через барщину. Сначала появилась именно барщина, а уже затем из неё образовался феодализм. Ещё раз, мы не рассматриваем феодальное общество, которое образует систему. Мы говорим о системе, которая создает состояние феодальной зависимости.

Однако возникает очень интересный вопрос: «Что происходит, когда подобная система интегрируется с капиталистической системой, суть которой заключается в извлечении прибавочной стоимости?». В чем главное различие? А главное различие в том, что, как уже было сказано, существуют определенные ограничения того, какое количество полезной стоимости можно аккумулировать. А именно, если вы создаёте полезную стоимость для какого-то лорда, то в таком случае есть лимит того,  сколько труда он сможет потребить, или даже сколько он захочет потребить.

Однако, как только труд монетизируется, а деньги признаются формой социальной власти, любые ограничения перестают действовать. И в итоге, говорит Маркс, любая подобная система, которая вступает в контакт с монетизированным процессом накопления капитала, становится невероятно эксплуататорской. Эта мысль является частью предположения Маркса о том, что случилось с рабством на Юге США. Тот же подход он применяет и по отношению к системе барщины.

Но затем мы находим кое-что интересное. На странице 249 он начинает говорить  об «Органическом регламенте» и о том, что он устанавливал 12 рабочих дней. И здесь мы видим кое-что ещё, что будет необычайно важным для понимания динамики капитализма, а именно, что эти 12 трудовых дней не обязательно выражаются в днях. Они измеряются в том, как много мы, теоретически, можем сделать за день. То есть мы берём это количество — и оказывается, нужно 36 дней, чтобы сделать 12-ти дневную работу. И продолжая тему, он объясняет, как выполнялись подсчеты, и заканчивает он на странице 250, говоря:

«Двенадцать барщинных дней по «Reglement organique», — восклицает один упоенный победой боярин, — составляют 365 дней в году!».

Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 23, с. 250

Но теперь я хочу заострить вообще внимание на очень важном аспекте, а именно на темпоральности. Что такое время? Потому что, на деле, боярин переопределяет темпорольность и переопределяет то, что создаёт время.

И мы снова возвращаемся к нашему большому разговору  о темпоральности и её капиталистическом определении. Конечно же, капитал хочет, чтобы работник работал 365 дней в году. Это то, что вы ожидаете как капиталист. Но работник вам скажет: «Мне нужен отдых и тому подобные вещи». Таким образом, эта глава чуть больше углубляется в то, как конструируется время и как оно нормализуется в определенном ключе. Мы к этому ещё вернёмся.

Итак, мы видим здесь идею о том, что время может быть переопределено социальными  процессами. И само это переопределение является неотъемлемой частью классовой борьбы. А именно то, что оно не было установлено каким-то императором или вроде того, оно явилось результатом деятельности определенного класса.

Поэтому переопределение темпоральности было установлено таким образом, чтобы выгода от него была получена определенным классом, тем классом, который будет извлекать прибавочный труд, и как результат — прибавочную стоимость. Затем Маркс меняет угол зрения. В следующей части он говорит о противоположной тенденции, тенденции не к растяжению времени, а к его ограничению.

Он знакомит нас с идеей фабричных актов в Англии, которые, как он заявляет: «являются отрицательным выражением все той же жажды. Эти законы обуздывают стремления капитала к безграничному высасыванию рабочей силы…» — опять же, это безграничное высасывание рабочей силы является значительным на фоне безграничной возможности к накоплению денежного капитала — «устанавливая принудительное ограничение рабочего дня государством, и притом государством, в котором господствуют капиталист и лендлорд».

«Не говоря уже о нарастающем рабочем движении, с каждым днем все более грозном, ограничение фабричного труда было продиктовано той же самой необходимостью, которая заставила выливать гуано на английские поля. То же слепое хищничество, которое в одном случае истощало землю, в другом случае в корне подрывало жизненную силу нации».

И здесь перед нами несколько интересных моментов. Первое: Почему государство, управляемое капиталистами и лендлордами, согласилось бы ограничить рабочий день? За исключением факта угрожающего роста рабочего движения. Что Маркс намеревается сделать, так это порассуждать о классовых отношениях между различными группами общества, и как эти отношения пересеклись в борьбе вокруг вопроса о  регуляции длины рабочего дня. И тут же он знакомит нас с идеей о том, что если капиталистов предоставить самим себе, то они зайдут слишком далеко.

И если вы помните его аргумент о богатстве — не стоимости — то источником богатства является земля, как он говорит «земля это мать, а труд это отец богатства». Это два основных источника богатства, и капиталисты, предоставленные сами себе, без каких-либо ограничений и регуляций, уничтожат оба эти источника. Они уничтожат окружающую среду, ресурсную базу, а также рабочую силу, из-за удушающей сверхэксплуатации.

Итак, элемент классового интереса присутствует даже в процессе самоконтроля. Мы вернемся к этому позже. Об этом говорят признания самих капиталистов, о возможности зайти слишком далеко. Хотя это и не получило своего развития вплоть до конца периода, о котором говорит Маркс. Но затем мы видим другой элемент, выходящий на передний план, а именно государство. Ещё раз. У нас пока что нет теории государства; у нас есть только её часть в главе о деньгах, так как государство абсолютно необходимо для денежной регуляции.

Однако здесь мы видим, что государство выступает в другой плоскости. И мне кажется, что эта плоскость ясно обозначается в сноске 110, которая гласит, что у государства есть интерес в том, чтобы его рабочий класс был достаточно сыт и здоров, чтобы отправиться на войну. А если они хворые и их число сокращается, они больные или чахоточные, и тому подобное, и вы отправляете этих людей в битву, то они не будут способны принести много пользы.

Поэтому у государства есть интерес в том, чтобы, по крайней мере, поддерживать основу для здоровой армии. И это было его главной заботой на протяжении большей части 19 века. Это было главным объяснением того, почему германская армия так легко прокатилась катком по французской в 1870. Мол, прусских крестьян кормили лучше, чем французских. Они были здоровее, а французский рабочий класс был совершенно неспособен держать винтовку. Вот такая была озабоченность. И на самом деле, ту же озабоченность мы найдём и во время Второй мировой, когда люди начали рекрутировать новобранцев на военную службу, и обнаружили, что многие были к ней непригодны по состоянию здоровья. Особенно это было актуально для Британии; у них было много выходцев из бедного района Ист-Сайд в Лондоне, которые были попросту недостаточно физически крепкие для военных действий. И в какой-то степени, это привело к формированию консенсуса о проведении более социалистической политики после Второй Мировой. Опять же, отчасти из-за этих милитаристских причин, но и благодаря другим тоже. Итак, все эти проблемы, связанные со сверхэксплуатацией рабочей силы, имеют определенный отклик. И на этом месте Маркс вводит в своё повествование фигуру фабричных инспекторов. Маркс мог бы написать эту главу и без упоминания фабричных инспекторов, но он на них очень сильно полагается.

Когда капиталисты, как он упоминает ближе к концу, злились на фабричных инспекторов за их деятельность, то они описывали их как «комуняк» и «красных», будто они были из Национального Собрания в революционной Франции. Но опять же нужно спросить себя ещё раз: «Почему, в отсутствие властной силы рабочего класса, парламент установил инспекторат на фабричных производствах и почему инспекторы действительно смогли изменить ситуацию?». Когда мы смотрим на их историю, то нужно сказать, что они не просто стоят себе и говорят: «Ну, меня не то чтобы будет что-то волновать». Они не были лопухами вроде Управления по охране труда при Рейгане и Буше и многих других, кто не был готов бороться с чем-либо. В описываемых материалах они бросают вызов поражающему количеству вещей. Маркс, походя, упоминает здесь то, что имеет очень большое политическое значение, а именно буржуазный реформизм, имевший сильные позиции в Британии в 19 веке. И это снова отсылает нас к вопросу о том что же такое цивилизация.

Что такое цивилизация? Буржуазные части цивилизации были по-настоящему шокированы нецивилизованной ситуацией на фабриках. Шокированы аморальностью,  условиями труда и другими вещами, обусловившими эту буржуазную реформистскую тенденцию, действительно имевшую место, и довольно сильную.

Вы можете увидеть её и сегодня, когда люди идут на протесты против вредных условий труда на предприятиях, когда протестовать идут не сами рабочие, а средняя буржуазия, говорящая, что так быть не должно и что мы не должны носить одежду, сделанную за бесплатно 14-ти летними гватемальскими детьми. Так не правильно.

Так что мы обнаруживаем непрекращающуюся историю подобной цивилизационной морали. Марксу на самом деле это даже выгодно, потому что, отчасти, из этой морали и вышли фабричные инспекторы, но также они стали и результатом определенной классовой борьбы, которую мы рассмотрим вскоре. А это затем ведет Маркса к более близкому рассмотрению того, как рабочий день на самом деле определяется. Отсюда он берет один основополагающий принцип, который снова отсылает нас к теории стоимости.

И  это лучше всего описано на странице 254: «Эти «мелкие кражи», совершаемые капиталом за счет времени на еду и времени отдыха рабочих, фабричные инспектора называют «petty pilferings of minutes», кражей минут, «snatching a few minutes», урыванием минут или, по техническому выражению рабочих, выдиранием и выскребанием из времени, отведенного на еду».

Очевидно, что в подобных условиях, производство прибавочной стоимости посредством прибавочного труда не является секретом. И затем он цитирует кого-то, говоря, что атомы времени суть элементы прибыли. Так что теперь идея о том, что время являются элементом прибыли, важна, так как она предполагает, что капиталисты кровно заинтересованы в каждой секунде, что работник находится на производстве.

Они хотят наблюдать за каждым моментом, контролировать каждый момент. Это отсылает нас к факту, что стоимость это социально необходимое рабочее время. Следовательно, если работник надолго отходит в туалет, то капиталист теряет стоимость и прибавочную стоимость. Если работник проводит слишком много времени за обедом, перерывом на чай или чем-то таким, то это потеря стоимости для капиталиста, потеря прибавочной стоимости. Следовательно, капиталист становится повсеместно озабоченным экономией времени и управлением времени рабочего. И  это становится главным капиталистическим принципом, проникающим во все аспекты общества.

Я помню, как однажды меня инструктировала группа, должно быть очень мудрых, профессоров Гарварда о том, о том, как учить первокурсников выживанию в университете. И первым принципом, который они упомянули, было управление времени. На что я им заявил, мол, это что ли фабрика или вроде того? «Нет, но если они не могут управлять своим временем… И, как инструктор, вы должны проинструктировать их об организации времени. Вы должны наблюдать за тем, как они организуют время. И если они не справляются с работой, то надо говорить им что, они плохо управляют своим временем». Теперь это стало обычным принципом капиталистического общества. Но Маркс говорит о нем в контексте производства, это необычайно важно. Время является элементом прибыли.

Это означает, что внутри капиталистической системы присутствует постоянное давление, стремящееся выхватить все больше и больше времени и убедиться в том, как оно используется. Мне нравятся эти старые фильмы из 40-ых, где люди звонят оператору и болтают, а потом идут куда-то вместе, понимаете.

В наши дни вы пытаетесь поговорить с оператором AT&T, а им нужно обработать определенное количество звонков в час, и если у них не получается, то их увольняют. И каждый раз, когда количество звонков растет, уменьшается время для разговора. Так что когда у вас есть реальная проблема и вы хотите поговорить с ними о чем-то, то они кладут трубку, потому что не могут себе позволить по времени продолжать разговор. И  это происходит! Случилось со мной на прошлой неделе. У меня была проблема с телефоном, и я пытался ее решить, но никто не отвечал. После того, как проблема становилась чуть более сложной, они вешали трубку, и приходилось снова проходить  через все эти записанные заранее на автоответчик сообщения, чтобы сказать: «Слушайте, меня уже дважды сбросили». И это мир, в котором мы теперь живем, где время является элементом прибыли, и это все, что имеет значение. Мне кажется, что Маркс подводит нас к этой идее.

Время это элемент прибыли, — это то, что говорит нам теория стоимости и то, что говорит нам теория прибавочной  стоимости, и то, что будет мобилизироваться в процессе производства. И это ведет нас к тому, что нужно взглянуть на то как, это работает в разных областях, но я не буду это обсуждать. Он рассказывает о гончарной индустрии, спичечной мануфактуре, производстве хлеба, и так далее. Затем он говорит о железнодорожных авариях, что когда люди вынуждены работать без перерыва по 30 часов, то они совершают ошибки.

Затем он приводит в пример ту аварию, когда люди работали так долго, что даже следователь сказал, мол, ну, может быть, этого не стоило делать, но… и следом идет известный случай, когда Мэри Энн Уолкли, 20 лет от роду, была нанята на работу в очень уважаемую мастерскую по пошиву платьев, и ее эксплуатировала леди с приятным именем Элиза. Часто рассказываемая в прошлом история, теперь упоминается еще раз. Эти девушки, работают, в среднем, 16.5 часов без перерыва, а во время сезона и подчас 30 часов, а поток их ухудшающейся «рабочей силы» поддерживался время от времени дозами хереса, портвейна или кофе. Мэри Энн Уолкли работала без перерыва 26.5 часов еще с шестьюдесятью девушками, по тридцать в каждой комнате. По ночам девушки спали парами. Мэри Энн Уолкли умерла от переработки в переполненном помещении и маленькой и плохо вентилируемой спальне. Теперь же, смерть от переработки не такое уж и редкое явление. Но в этом случае, я думаю, следователь сказал, что смерть наступила в результате апоплексии, ухудшившейся в результате плохих условий труда.

Не могу вспомнить точного названия, но у японцев есть слово, обозначающее смерть от слишком тяжелой работы (Кароши), и есть даже специальная статистическая категория, которую хотят использовать в Японии. У нас же в стране нет подобной категории, так что вы не сможете пойти в отдел статистики и узнать, как много людей погибло из-за тяжелой работы.

Но если вы все же хотите узнать, я считаю, что вы обнаружите, что это довольно значительная категория в нашем обществе. В любом случае, Маркс говорит в конце главы о том, как уменьшилась продолжительность жизни, что те, кто должен был дожить до 50, умирают в 37. Поэтому статистика продолжительности жизни представляет особый интерес. Например, в сталелитейной индустрии в Балтиморе в 1970-ые продолжительность жизни литейщика была 64 года, в сравнении с 72 годами в среднем по стране. Сравните это с Афроамериканским сообществом, в котором продолжительность жизни меньше, так как многие литейщики были афроамериканцами. Вы обнаружите укороченную продолжительность жизни в этой индустрии. Мы обнаружим то же самое во многих других областях, вроде угледобычи и тому подобных. Так что вопрос о продолжительности жизни и смерти от переработок является очень значительным внутри этой системы. Это переносит нас к части 4, где Маркс говорит о дневной и ночной работе.

И смысл здесь, опять же, в том, что мы обсуждали раньше. Когда деньги капиталиста потрачены на машины и капитал, он хочет вернуть их как можно раньше. А именно: они хотят, чтобы средства производства эксплуатировались на полную катушку. 24 часа в сутки. Это необратимо ведет нас к необходимости доступного труда 24 часа в сутки. Но как же это сделать?

Это будет сделано через посменную систему. И эта система становится значительным аспектом в системе мобилизации труда. И опять же, в какой-то мере это может скрывать нагрузки, связанные с определенным понятием о длине рабочего дня. Посменную систему можно разделить на две части. Люди делают разные части в разное время, что становится серьезным давлением, выпадающим на долю рабочих. Затем мы переходим  к 5 части, к странице 274, к «борьбе за нормальный рабочий день». И эта борьба за нормальный рабочий день влечёт нас к пониманию динамики того, как капиталист подходит к вопросу труда.

Маркс начинает с того, что для капиталиста «…самоочевидно, что рабочий это ничто иное, как его рабочая сила на протяжении всей своей жизни, а, следовательно, все его время по природе и по праву..» — заметьте: по праву — «должно быть посвящено самовоспроизводству капитала: время на образование, на интеллектуальное развитие, выполнение социальных функций, социальные взаимосвязи, даже свободное взаимодействие жизненно важных сил своего тела и разума, и даже воскресный отдых — какая глупость! Но в этом слепом и безмерном запале, аппетите к прибавочному труду, капитал переступает не только моральные, но и чисто физические ограничения рабочего дня. Он узурпирует время на личностный рост, развитие и поддержание здоровья тела. Он крадет время, необходимое для потребления свежего воздуха и солнечного света, торгуется из-за обеденного времени, включая его в производственный процесс, где это только возможно.

Те из вас, кто смотрел «Новые времена» с Чарли Чаплиным, наверняка помнят, как он разыгрывал попытку поесть, в то время как он находится в машинном цеху. «Он урезывает время на еду и по возможности включает его в самый процесс производства, так что пища дается рабочему как простому средству производства, подобно тому как паровому котлу дается уголь и машинам — сало или масло. Здоровый сон, необходимый для восстановления, обновления и освежения жизненной силы, капитал сводит к стольким часам оцепенения, сколько безусловно необходимо для того, чтобы оживить абсолютно истощенный организм».

«Таким образом, не нормальное сохранение рабочей силы определяет здесь границы рабочего дня, а наоборот, возможно большая ежедневная затрата рабочей силы, как бы болезненно насильственна и мучительна она ни была, ставит границы для отдыха рабочего. — Капитал не спрашивает…» да и почему бы должен?  — «о продолжительности жизни рабочей силы. Интересует его единственно тот максимум рабочей силы, который можно привести в движение в течение рабочего дня. Он достигает этой цели сокращением жизни рабочей силы, подобно тому как жадный сельский хозяин достигает повышения доходности земли посредством расхищения плодородия почвы».

В последующих двух параграфах он говорит, что в какой-то момент капиталист может осознать, что это довольно глупо, что он уничтожает источник стоимости и богатства. На странице 277 он предполагает, что мы бы могли подумать, про образ мысли рационального капиталиста, что и сами интересы капитала указывают в сторону нормального рабочего дня.

Затем он переключается на разговор о рабовладельце и говорит, что рабовладельцы опекают своих рабов только потому что сложно найти им замену. Если бы им было легко найти замену, то почему они не могли бы их просто убивать и, затем, купить еще, почему их это должно было волновать? И затем, на странице 277 он говорит: «Заменим торговлю невольниками рынком труда, Кентукки и Виргинию — Ирландией и земледельческими округами Англии, Шотландии и Уэльса, Африку — Германией!».

Здесь он начинает знакомить нас с идеей о том, что излишек труда играет ключевую роль в том, как проистекает этот процесс. Сначала он говорит о том, как излишек труда, или «излишек населения», на Юге был перемещен на Север под эгидой «Закона о бедных». Другими словами: вам нужен был труд на севере, но люди были в сельскохозяйственных районах на юге, подпадающим под «Закон о бедных». Поэтому, как только они подпадали под этот закон, комиссары сгоняли их и отправляли на север, чтобы заставить работать на фабриках. Это затем ведет нас к очень важному аргументу, на странице 278:

«В общем, опыт показывает капиталисту, что постоянно существует известное перенаселение, т. е. перенаселение сравнительно с существующей в каждый данный момент потребностью капитала в возрастании, хотя перенаселение это и составляется из хилых, быстро отживающих, вытесняющих друг друга, так сказать, срываемых до наступления зрелости человеческих поколений».

Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 23, с. 278

Затем он говорит о вырождении класса работников промышленных предприятий, удерживаемым только постоянным  впитыванием частей населения из сельской местности. Эта тема про излишек труда является критичной, это то, что будет снова и снова всплывать на протяжении всего «Капитала».

Только когда вы имеете излишек труда, у вас есть основания для наведения дисциплины в строю уже имеющихся рабочих, и вы также можете их заменить, если нужно, с относительно низкими зарплатами. Маркс говорит, что в подобной ситуации избытка населения, у капиталиста довольно простой образ мыслей, который он формулирует на странице 279: «После меня хоть потоп!».  Вот девиз каждого капиталиста и каждой капиталистической нации. Капитал, поэтому, совершенно не заботится ни о здоровье, ни о длине жизни работника, до тех пор, пока его не принуждает общество. Вот он, ответ на протест о физическом и моральном вымирании, преждевременной смерти, истязаниях и переработках. Но должна ли эта боль нас волновать, пока она увеличивает наше наслаждение (т.е. прибыль)?

Но, глядя на широкую картину, становится очевидным, что это не зависит от воли, доброго или злого умысла одного капиталиста. В условиях свободной конкуренции, имманентные законы капиталистического производства сталкиваются с отдельным капиталистом, как принудительная внешняя сила.

Также очень важно то, что же Маркс называет принудительными законами конкуренции. У индивидуального капиталиста нет выбора; если я отдельный капиталист, и я хочу  много платить рабочим, нанимать их только на 6 часов в день, и я соревнуюсь с кем-то, кто платит им мало и у кого рабочие работают по 12 часов?  Как я вообще смогу удержаться в бизнесе? Поэтому Маркс говорит, мол, слушайте, не имеет значения, хороший ты капиталист или жадный, ужасный, отвратительный садист-капиталист.

Вы все должны будете прийти к одному уровню, к которому вас толкают принудительные законы конкуренции. И эта тема принудительных законов конкуренции как дисциплинарный институт для индивидуальных капиталистов также будет важна на протяжении оставшейся части книги.

Затем, это ведет его к следующей части про установление нормального рабочего дня,  про которое он будет рассуждать как о результате вековой борьбы между капиталистами и рабочими.Начинает он с того, что я нахожу очень важным. А именно, что первичное законодательство о длине рабочего дня пыталось социализировать и дисциплинировать работников через идею о нормированном рабочем дне. Он возвращает нас к статуту о рабочих 1349 года, и затем прослеживает эту идею через все законодательство.

В данной же части он говорит о социализации и дисциплинировании работников вокруг определенного понятия темпоральности. История, им рассказанная, довольно интересна, так как предполагает, что это произошло не сразу.

На самом деле, для этого потребовалось большое количество государственного вмешательства, так как большинство людей, столкнувшись с перспективой наемного труда, предпочитали быть попрошайками или бродягами, или идти в преступники и тому подобное.

Таким образом, нужно было, чтобы государство, в самом деле, хватало тех, кто не был достаточно хорошим наемным работником, публично их пороло или сгоняло в кучи или делала с ними ужасные вещи, чтобы дать им понять, что единственным способом выжить для них, если они были изгнаны с земли, было идти в наемные работники. Становление наемным работником означало принятие определенного рода дисциплины.

Одно из самых интересных мест, где вы найдете подобное явление, будет среди колониальных администраций. Снова и снова, в колониальных администрациях повторяли: «Проблема с этими людьми в  том, что у них нет дисциплины в организации времени. Они работают несколько часов, затем исчезают, или они работают неделю и мы думаем, что все в порядке, но и затем они исчезают. Мы не можем их здесь оставить».

Поэтому в колониальных администрациях было громадное количество литературы о том, какие типы племенных групп были восприимчивы к дисциплине в организации времени, а какие — нет, и кого можно было дисциплинировать легче, а кого для этого нужно было пороть. И на деле, одной из самых больших проблем для колониальных администраций было именно дисциплина в организации времени, и в этом явлении интересно то, как понятие темпоральности должно быть нормализовано и как работники должны принять это нормализованное время.

Это явление стало общим аспектом жизни общества. Все мы принимаем определенный вид дисциплины в организации времени. Мы прикидываем: «Ну да, это работа с 9 до 5» или «окей, я должен быть в университете в это время, а закончить должен к такому-то времени». Вы бы не стали терпеть ситуацию, когда преподаватели толкали бы речи по 12 часов, как Фидель Кастро. Вы бы начали смотреть на часы. 8:30, взгляните на часы. Дисциплина в организации времени вступает в дело, и вы знаете, что мы все его нормализовали.

Поэтому, на деле, дисциплина конструирует наши жизни, и мы все приняли эту нормализацию. Но Маркс говорит здесь о мире, где подобного не было. Дисциплина в организации времени  еще не была принята. И чтобы это случилось, потребовалось много жестокости и социального давления.

И это социальное давление было организовано, как посредством государства, так и через массу различных других институтов, но также и через признание того — как Маркс это делает к концу главы — что с точки зрения капиталиста, вы не должны платить работнику слишком много, потому что в таком случае они не станут работать 6 дней в неделю, если им будет достаточно 5-ти.

Но если вы им платите меньше, то они станут работать. Так как работники по природе ленивые, и они не хотят ходить на работу и тратить всю неделю, работая на угольной шахте, они хотят провести это время, делая что-то другое.

Во Франции была ужасная проблема трудовой дисциплины, потому что у них был так называемый «синий понедельник», когда люди, в особенности ремесленники, напивались в воскресенье до такой степени, что и даже представить нельзя было, что они пойдут на работу в понедельник. Так что в понедельник было мало что возможно сделать. И их пытались отучить от этой привычки.

Ответственные за дисциплину шли туда, где выпивали и говорили о том как порочно напиваться в воскресенье и пытались подвести к этому семейные идеалы и тому подобное, чтобы вразумить тех парней, кто напивался в хлам по воскресеньям.

Но оказалось, что напивались не только парни, но и женщины тоже, что со стороны буржуазии было даже хуже. Так что с трудовой дисциплиной в 19 веке были большие вопросы, на что и указывает здесь Маркс. И затем он говорит об институциональных решениях, которые были довольно интересными. Он пишет, что помимо обычных форм принуждения, есть и особые формы институтов, и в особенности то, что на странице 285 он называет «идеальный работный дом»: «Такой дом должен быть сделан домом ужаса. В этом «доме ужаса», в этом «идеале работного дома», работа должна продолжаться по 14 часов в сутки, включая сюда, однако, и время на еду, так что остается полных 12 часов труда».

И затем, в конце, он добавляет: «Дом ужаса» для пауперов, о котором только мечтала капиталистическая душа 1770 г., появился несколько лет спустя в виде исполинского «работного дома» для самих мануфактурных рабочих. Он назывался фабрикой.

Теперь же будет интересное поразмыслить о том, как люди, вроде Фуко, например, говорят о дисциплинарных аппаратах, появляющихся в особенности в XVII-XVIII веках, как части создания самодисциплины, которая сделала управляемость для буржуазного государства более легкой. И Фуко, как мне кажется, расширяет эту идею, через книги вроде «История безумия в классическую эпоху», «Рождение клиники» и в особенности через «Надзирать и наказывать».

И поэтому интересным является то, что многие считают Фуко антимарксистом. Конечно, он был антимаоистом, антитроцкистом и в целом антикоммунистом, и это очевидно, когда вы читаете то или иное его произведение, это его изначальная позиция.

Все французские интеллектуалы начинали с ясного понимания этой идеи, и Фуко, как мне кажется, тоже  берет здесь идею Маркса и говорит «Окей, я могу его дополнить».

Нужно сказать, что когда я в первый раз прочитал работы Фуко, я не увидел, чтобы они были в каком-либо противоречии с Марксом.

Я думал, что это было расширение, дополнение с некоторой трансформацией, но тем не менее, это был хороший способ начать рассуждать о тех вещах, о которых здесь говорит Маркс. Создание дисциплинарного аппарата социального давления, институциональных механизмов. В случае Фуко это: паноптиконы, психологические клиники и работные дома, и все те институты, что стали частью дисциплинарного аппарата, сконструированного чтобы нормализовать нас для принятия определенной темпоральности, определенного дисциплинарного аппарата повседневности.

И я считаю, что это очень важно, и очень важно прочитать Фуко вместе с Марксом, чтобы понять, как именно Фуко дополняет эти идеи и в какой степени он позже стал отдаляться от того, о чем говорил Маркс. Но в ранних его работах определенно было больше дополнения, чем оспаривания этих идей. Здесь нам нужно остановиться, чтобы передохнуть и закончить с текстом главы. Он  представляет расчеты о борьбе за длину рабочего дня в Британии с 1820-ых до 1850-ых и 1860-ых. Я не рекомендую сильно углубляться в эту динамику, как это сделано в тексте. Я лишь хочу попытаться прояснить предысторию. В Британии в 1820-ых годах существовала властная структура, в которой доминировала сельская аристократия, т.е. землевладельцы. В то же самое время есть растущий класс буржуазии, частично торговой, но все более и более производственной, в городских районах.

Поэтому мы видим подъем того, что можно назвать, Манчестерской школой экономической мысли, которую связывают со становлением индустрии хлопка, как главной силы в промышленном производстве, так и главной силы в политической и экономической жизни Британии. Поэтому промышленники и промышленная буржуазия были в проигрышном положении по отношению к сельской аристократии. И они начали бороться, очень упорно, за получение большей демократической власти.

Например, система, благодаря которой земельная аристократия удерживала свою доминирующую позицию, называлась «гнилые местечки». Как вы знаете, это почти обезлюденное место, которое могло давать от одного до трех мест в парламенте, и это место было в собственности или, как говорили, в кармане, и тогда это называли «карманное местечко», у одного или другого земельного аристократа, который в день голосования мог взять 5, 7 или 20 своих подданных и они бы проголосовали за нужного человека в парламенте.

Это то, как поддерживалось большинство в парламенте. И поэтому мы имеем движение в пользу парламентской реформы за избавление от «гнилых местечек» и многие другие инициативы, имеющие поддержку буржуазии. Также, они имели определенную поддержку и у рабочего класса. И промышленная буржуазия была очень заинтересована в привлечении поддержки рабочего класса. Поэтому, политически, рабочий класс был разделен на ремесленников, грамотных и образованных, и абсолютное большинство населения, аграрную базу, безграмотную и необразованную. Промышленная буржуазия была очень заинтересована в привлечении поддержки ремесленной части рабочего класса для проведения парламентской реформы. В которой, как предполагалось, будет намного более демократичная форма правления, и которая проведет определенные реформы, среди которых будут те, что положат конец самым ужасным проявлением фабричного труда. Поэтому были предложения о фабричных актах и так далее.

Ну, в конечном итоге, большая реформа имела место быть, в 1832 году, но которую рабочий класс сразу окрестил «великим предательством». И «великое предательство» прежде всего, состояло в том, что система голосования не давала никакого значительного влияния рабочему классу. На деле же, она упразднила искусственную силу земельной аристократии, и увеличивала влияние промышленной буржуазии и тех частей среднего класса, что имели значительные активы или собственность.

Поэтому это была реформа в пользу владельцев собственности. Сразу после реформы владельцы собственности провели в парламенте фабричный акт, который не имел никакой силы. И, действительно, это стало причиной того, что рабочие потеряли веру в возможный союз с промышленной буржуазией, и все больше и больше настраивались против нее. Но в буржуазной повестке был еще один важный пункт, а именно реформа «Законов о зерне». Под «зерном» в английском языке теперь подразумевается пшеница.

Смысл этой реформы был в серьезном снижении тарифов на ввозимое зерно, так как это, опять же, было в интересах промышленников. Потому что дешевая пшеница означала дешевый хлеб, а значит, и более низкие зарплаты. Поэтому они обратились к рабочему классу со словами: «Будете ли вы заинтересованы в дешевом хлебе?». Но к тому моменту рабочий класс уже осознал возможную связь между дешевым хлебом и низкими зарплатами. И относились к этому с подозрением.

Но буржуазия действительно попыталась мобилизовать рабочий класс, чтобы продавить снятие тарифов. Однако проблема была в  том, что когда вы отменяете эти тарифы на ввоз, вы тем самым подрываете мощь земельной аристократии внутри страны.

Другими словами, интересы сельской аристократии были под серьезной угрозой. И она была взбешена, мягко говоря, действиями производственной буржуазии. И путь, которым они решили сопротивляться буржуазии, был в том, чтобы начать заигрывать с рабочим классом с позиции аристократического благородства, то есть они говорили рабочему классу: «Ну, знаете, мы не те люди, что делают с вами все эти ужасные вещи в шахтах и на заводах и так далее, и мы постараемся помочь вам через фабричные акты».

И они начали создавать союз с рабочим классом для продавливания фабричных актов. И из этого союза появилось прогрессивное движение 1840ых, направленное на введение определенных ограничений в фабричные акты. Конечно же, изначально, много чего было в повестке. Например, моральное осуждение условий труда женщин и детей. И изначальная часть агитации была посвящена именно этому. Маркс указывает, что эта сложная борьба межклассовых союзов, начавшаяся с союза между рабочим классом и промышленниками для принятия реформы и продолжившаяся через союз рабочих и аграрной аристократии, переросла в движение независимых рабочих организаций, получивших название Чартистского движения, набиравшего большую силу.

Поэтому к концу 1840-ых мы видим внушительный союз, заставляющий буржуазию идти на уступки относительно длины рабочего дня. Они пошли на уступки, но тут же попытались их отыграть через различного рода схемы. Как замечательно высказался по этому поводу Маркс: «Если вы искореняете детский труд, то встает большой вопрос о том, когда человек перестает быть ребенком».

Капиталистическая антропология говорит, что после 9 лет, а другие ей возражают, что это происходит гораздо позже. Поэтому снова здесь встает проблема темпоральности, но также и множества других уловок, используемых капиталистами. Например, если вы ограничиваете рабочий день десятью часами то, что эти десять часов в себя включают? Начинается ли отчет за воротами фабрики или внутри? И кстати, если у работника нет часов, и вы устанавливаете для этого фабричные часы, и если работники должны быть на производстве в шесть часов, то часы будут показывать шесть, когда на самом деле еще без пятнадцати шесть, а когда им нужно будет уходить, то часы им будут говорить, что сейчас шесть, когда на самом деле уже пятнадцать минут седьмого. Поэтому имело место множество подобных махинаций со временем.

Однако это всплывало на поверхность, и в этот самый момент на первый план выходят фабричные инспекторы, многие из которых были частью этой «благородной» поддержки со стороны земельной аристократии. Они заявляли, что так не пойдет, это не работает и с этим нужно что-то делать. Поэтому они отправляли эти дела в суды и затем, как это часто бывает с делами в верховном суде, вы их проигрываете. Поправка: я имел в виду английские суды, не Верховный суд. Если бы иски подавали в Верховный суд, то обязательно выиграли бы. А не так, когда вы подаете иски в Английские суды, а не в верховный суд, то конечно же вы выигрываете в этих судах, да?

Поэтому нет смысла обращаться в суды и даже фабричные инспекторы, подававшие иски, говорили, что в этом  нет смысла. Хорнер говорит, что он подал 8 исков и выиграл лишь 1, так что это просто потеря времени, ничего из этого не выйдет.

Но затем происходят события 1848 года, а именно масштабный кризис перенакопления капитала, и как результат, массовая безработица. И как результат, революции по всей Европе. Как говорит Маркс: «Капиталисты развернули кампанию против фабричных актов и у них ничего не получилось. Но затем им улыбнулась удача в лице событий 1848 года». Я должен вам это зачитать, эту интересную формулировку.

«Предварительный поход капитала окончился неудачей, и закон о десятичасовом рабочем дне вступил в силу 1 мая 1848 года. Между тем фиаско чартистской партии, вожди которой были заключены в тюрьмы и организация которой была разрушена, поколебало веру рабочего класса Англии в свои силы. Вскоре после этого парижское июньское восстание и его кровавое подавление объединили как в континентальной Европе, так и в Англии под одним общим лозунгом спасения собственности, религии, семьи и общества все фракции господствующих классов: земельных собственников и капиталистов, биржевых волков и лавочников, протекционистов и фритредеров, правительство и оппозицию, попов и вольнодумцев, молодых блудниц и старых монахинь!».

Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 23, с. 294

Где-то вы уже это слышали? «Собственность, религия, семья и общество». Когда бы буржуазии ни угрожала опасность, она апеллирует к категориям собственности, религии, семьи и общества. В результате этого, продолжает Маркс: «Рабочий класс был повсюду предан анафеме, подвергся гонениям, был поставлен под действие закона о подозрительных. Таким образом, господа фабриканты могли не стесняться. Они подняли открытый бунт не только против десятичасового закона, но и против всего законодательства, которое, начиная с 1833 г., стремилось несколько обуздать «свободное» высасывание рабочей силы. Это был бунт в защиту рабства в миниатюре, который более двух лет проводился с циничной бесцеремонностью, с террористической энергией, причем это было тем проще, что взбунтовавшийся капиталист ничем не рисковал, кроме шкуры своего рабочего.

Так что, если вы хотите прочитать по-настоящему хорошее произведение Маркса, то вам нужно взять его «Восемнадцатое Брюмера Луи Бонапарта», это потрясающая история сдвига классовых союзов во время революции 1848 года в Париже. Здесь же мы имеем похожую историю об изменяющейся природе классовых союзов по отношению к вопросу о фабричных актах и как это все разрешалось.

И мы видим, что в какой-то момент, когда все владельцы собственности чувствуют угрозу, то вся буржуазия резко собирается вместе и консолидируется вокруг общей программы, а именно подавления рабочих. И это именно то, что случилось в июне 1848 года в Париже, когда революция рабочего класса была жестоко подавлена. На деле же жестокость не всегда обязательна, в Британии движение было подавлено мирно, но это все равно дало капиталистам возможность свернуть те прогрессивные результаты,  которых удалось добиться.

Опять же, можно установить некоторые параллели с тем, как принимались решения Национальным советом по Трудовым Отношениям здесь, в США, до Рейгана, и после. Все решения Управления по охране труда  и Национального совета по Трудовым отношениям стали абсолютно буржуазными. И в течение около 3 лет Национальный совет по Трудовым Отношениям отменил около 70 процентов принятых ранее решений, это случилось сразу  после того как Рейган назначил своих «комиссаров» в начале 80-ых.

И снова мы имеем аналогичную ситуацию, анализ которой сделал Маркс. Какие за этим стоят классовые силы и каковы были политические условия, позволившие этому случиться, и почему это произошло именно так?

Мне кажется, что, установленные здесь Марксом рамки для исторического анализа будут интересны тем, кто стремится к пониманию  происходящих сейчас событий. В этой концепции мы меньше концентрируемся  на отдельных личностях, но начинаем анализировать классовые силы, классовые интересы, и как они мобилизуется вокруг какой-то позиции, как  они меняются, как нарушаются договоренности и каким образом все происходит на самом деле.

Затем Маркс продолжает повествование, но уже после 1850 года, и после 1850 года мы обнаруживаем растущее признание того, что в отношении рабочего дня необходим какой-то компромисс. Отчасти, это произошло потому, что, как мы обсуждали, если вы будете слишком сильно давить, то ситуация выйдет из-под контроля, и даже промышленники начинают понимать, что все зашло слишком далеко.

В результате чего, к 1853 году фабричное законодательство, изначально нацеленное лишь на несколько отдельных индустрий, начинает распространяться на все большее число отраслей, и что все большее число предприятий переходит на интенсивные капиталистические рельсы, а значит, что и законодательство должно теперь распространяться почти на все отрасли.

К 1853 году сложилась ситуация, когда, как говорит Маркс: «Все же принцип одержал решительную победу, победив в крупных отраслях промышленности, являющихся специфическим порождением современного способа производства». Ирония состоит в том, что этот взрывной рост случился как раз после того, как было принято  законодательство, и он шел рука об руку с физическим и моральным разложением фабричных рабочих, это было видно невооруженным глазом. И как часто подобное случалось в истории? Это удивительно.

«Сами фабриканты, у которых путем полувековой гражданской войны шаг за шагом завоевывалось законодательное ограничение и регулирование рабочего дня, хвастливо указывали на контраст между этими отраслями промышленности и теми областями эксплуатации, которые еще оставались «свободными». Фарисеи «политической экономии» поспешили провозгласить идею необходимости законодательного регулирования рабочего дня новым характерным завоеванием их «науки». Легко понять, что, после того как магнаты фабрики принуждены были покориться неизбежному и примириться с ним, сила сопротивления капитала постепенно ослабевала, сила же наступления рабочего класса, напротив, возрастала вместе с ростом числа его союзников в общественных слоях, не заинтересованных непосредственно. Этим объясняется сравнительно быстрый прогресс с 1860 года».

Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 23, с. 304

И опять же, союзники, союзники рабочего класса становятся здесь очень важны. Маркс не говорит, что именно это были за слои. Это были не столько земельные аристократы, сколько образованные профессионалы из среднего класса, именно они решили, что не хотят мириться с порядком вещей в стране, где подобные практики разрешены. Так что, опять же, союзники приобретают большое значение. А значимыми они были потому, что у  рабочего класса в Британии не было права голоса до 1867 года. У мужчин из рабочего класса оно появилось в 1867 году. Но не рабочий класс добился этого, а парламент стал подчиняться определенному регуляторному режиму. И этот режим применялся не только в этой области.

Это был период, когда вводилось много законов об общественной охране здоровья. Так как справиться с эпидемией холеры можно только если принять нормы по поставками воды в Бирмингеме. Таким образом, вы получаете зачатки нового режима управления. Этот режим был сформулирован Джозефом Чемберленом, консервативным промышленником, настаивавшем на общественном образовании, обеспечении жильем групп населения с низким доходом, чистой воде, хорошей канализации и подобных вещах.  Его называли «Радикальный Джо». Таким образом, мы получаем новую сферу деятельности в Британии 1860-ых, признающую, что происходящие злоупотребления нужно искоренить.

В то же время, мы видим, что увеличение рабочего дня имело все меньше и меньше значения для капиталиста, так как они нашли другой способ создания прибавочной стоимости. И этим новым способом была относительная прибавочная стоимость, о которой мы поговорим на следующей неделе.

Мы видим борьбу за длину рабочего дня, которая заставляет капиталистов пойти на реформы, противоречащие их интересам. Затем Маркс говорит о том, каким образом эта реформа повлияла не только на Англию, но и распространилась по всему миру в той или иной степени. В особенности его интересует случай Франции, который он разберет в следующей части, и Соединенных Штатов.

Он ясно видит, что в Америке, как он говорит на странице 309: «Труд белых не может освободиться там, где труд черных носит на себе позорное клеймо. Но смерть рабства тотчас же породила новую юную жизнь». К сожалению, оно не было так мертво, как предполагал Маркс. Затем он говорит о Всеобщем Рабочем Конгрессе в Балтиморе в августе 1866 года, и общем движении по регуляции длины рабочего дня в США. Это ведет нас к заключению, и я думаю, что нам нужно обсудить кое-что еще.

Нужно признать, говорит он, наш рабочий выходит из процесса производства иным, чем вступил в него. На рынке он противостоял владельцам других товаров как владелец товара «рабочая сила», т. е. как товаровладелец — товаровладельцу. Контракт, по которому он продал капиталисту свою рабочую силу, так сказать, черным по белому фиксирует, что он свободно распоряжается сам собой. По заключении же сделки оказывается, что он вовсе не был «свободным агентом», что время, на которое ему вольно продавать свою рабочую силу, является временем, на которое он вынужден ее продавать, что в действительности вампир не выпускает его до тех пор, «пока можно высосать из него еще одну каплю крови, выжать из его мускулов и жил еще одно усилие. Чтобы «защитить» себя от «змеи своих мучений», рабочие должны объединиться и, как класс, заставить издать государственный закон, мощное общественное препятствие, которое мешало бы им самим по добровольному контракту с капиталом продавать на смерть и рабство себя и свое потомство.

Вместо помпезного каталога неотделимых прав человека, должна быть скромная Великая Хартия законно ограниченного рабочего дня, который хотя бы проясняет когда время, которое работник продает, заканчивается, и начинается его собственное.

А теперь же мне хочется поднять несколько вопросов об этом заключении и обсудить их с вами. Во-первых, это вопрос о неотделимых правах человека, мы уже говорили немного об этом, и о том что мы не можем обсуждать эту проблему через дискурс о правах. Нельзя ожидать, что всего можно добиться через решения судов, это должно стать результатом борьбы. И в этом же месте Маркс в первый раз говорит, что рабочие должны совместно приложить усилия. И то, как они будут прикладывать усилия, будет иметь большое значение в этом вопросе.

Однако затем, когда мы рассуждаем об этой проблеме, мы также видим, что, если капиталисты предоставлены сами себе, то в конечном итоге они начнут подрывать собственные интересы. Принудительные законы конкуренции заставят отдельного капиталиста вести себя так, что это подорвет способность собственного класса к самовоспроизводству, в конечном итоге. Если выжимать все из всего без ограничений, и буквально убивать своих работников, то что тогда произойдет? Откуда получать прибавочную стоимость?

Поэтому, в каком-то роде, работники, прикладывая свои усилия и проталкивая этот закон, на самом деле спасают капитал от его собственной глупости. Другими словами, работники, прикладывая усилия, в этой главе, судя по всему оказывают стабилизирующий эффект на капиталистическую систему, а не подрывают ее. Довольно запутанный вывод да? Потому что Маркс был революционным мыслителем, который хотел эту систему подорвать.

Но здесь он не говорит про подрыв системы, он говорит о приспособлении к ней  с целью получения честной платы за рабочий день. Скромная Великая Хартия. Мы ее получаем, и капиталист выживает, но выживает он в лучших условиях, чем в случае, если бы мы позволили законам конкуренции загнать его в ситуацию, когда «После меня, хоть потоп!».

Тот же аргумент можно использовать и относительно охраны окружающей среды. Существует определенный аспект, который заставляет капитал приспосабливаться и избегать последствий своей же глупости и того, что случается из-за законов конкуренции, поэтому капитал и присоединяется к движению в  защиту окружающей среды.

Итак, мы видим здесь интересную проблему.  Отчасти, Маркс приходит к этому мнению по причине того, что в самом начале главы он признал, что мы будем вести рассуждение в рамках закона обмена. И что в этих же рамках можно дать определение равным правам и классовой борьбе за них. Поэтому, в каком-то смысле, он ограничивает свой аргумент до мира, в котором этот закон существует, и работает хорошо. И тем самым,  он приходит к этому самому заключению о Великой Хартии.

Итак, как на это можно ответить? Мое собственное мнение состоит в том, что, как мне кажется, многие рабочие организации, деятельность профсоюзов, давление и так далее, часто играло стабилизирующую роль в по природе своей нестабильной капиталистической системе. И борьба за длину рабочего для стало центральной частью этой стабилизации, стабилизации в социальном, политическом и экономическом контексте. Однако также есть и точка, в которой борьба за рабочий день может перетекать в революционную стадию.  Другими словами, да, мы можем себе представить 10-ти часовой рабочий день, но затем мы сокращаем его до 8 часов, но французы сократили свою рабочую неделю до скольки, 35 часов? Теперь они меняют положение дел в другую сторону. Что если они сократят рабочую неделю до 5 часов?

Иначе говоря, продвигая дальше ограничение рабочего дня, можно подойти к точке, когда это начнет серьёзно препятствовать накоплению капитала. Что превратит ограничение трудового дня из реформистского, стабилизационного шага, в революционный. Когда у нас уже есть 35 часов в неделю, почему бы не пойти дальше, к 30 часам в неделю? И, со стороны капитала, ответом на укорачивание рабочего дня стало, как указывает здесь Маркс, увеличение интенсивности труда.

То есть, вы не можете заставить людей работать 12 часов с одинаковой интенсивностью, но если они работают 6, то их можно эксплуатировать невероятно интенсивно, и, возможно, получить столько же труда, сколько они бы могли сделать за 9. Поэтому проблема интенсивности становится более значительной.

И был удивительный момент в Британской истории, когда, во время первой шахтерской забастовки против консервативного правительства Эдварда Хита, Хит объявил локаут затем сделал ужасную вещь, а именно, решил перевести все фабрики на трехдневную рабочую неделю. И все они перешли на трехдневку. А затем он сделал ужасную, ужасную ошибку, сказав, что электричество будет отключаться в 10 часов и нельзя будет смотреть телевизор. Поэтому население вышвырнуло его из правительства несколькими годами позже. Но ирония заключается в том, какой произошел всплеск рождаемости спустя девять месяцев после того периода, когда никто не мог смотреть телевизор по вечерам.

Поэтому, эта динамика представляет из себя интересный вопрос: а насколько революционна борьба за длину рабочего дня? И как я сказал, мне видится, что в этом есть стабилизирующая сторона, реформистская, но и радикализирующая, когда давление продолжается. Но опять же, капиталисты отвечают на это целым набором инструментов в плане продуктивности, интенсивности и тд. Поэтому, опять же, нужно быть осторожным с тем, какую реакцию вызовет это движение.


Перевод: Илья Ляпин
Редактура: Роман Голобиани

Смотрите также

Back to top button