Лекция 8. Технологии

НИЛ СМИТ: Я помню, что Азиатский финансовый кризис, который так называется  несмотря на то, что Россия и Бразилия пострадали от него больше всего, стал моментом, когда обсуждения Маркса почти совсем прекратились именно потому, что нужно было принимать во внимание не только аналитическую диагностику капитализма Марксом, но также его представление о кризисах, неизбежности дисбаланса и кризиса.

ДЭВИД ХАРВИ: Одна из вещей, которую, как мне кажется, можно почерпнуть у Маркса, и я теперь делаю на этом больший акцент во время курса, так это то, что о переходе к социализму или коммунизму он совсем не говорит. На самом деле, Маркс перестал это делать  с тех пор, как стал анти-утопистом, поэтому и не хотел делать никаких прогнозов. Поэтому в «Капитале» представлена теория о том, как изменяются общества. Многое из этого находится в примечании 89 тринадцатой главы, на которое я теперь трачу много времени, целое занятие. В то время, когда ты учился, мы так не делали, потому что я не совсем понимал его значения. Но так как теория социального изменения не только говорит вам как…

НИЛ СМИТ: Какое именно примечание?

ДЭВИД ХАРВИ: То, в котором он говорит о своем отношении к Дарвину и как технологии скрывают за собой социальные отношения, отношения к природе и подобным вещам. Поэтому я подробно на этом останавливаюсь и говорю, что «Ну, на самом деле, то, что мы здесь видим, это рассуждение о том, как феодализм трансформировался в капитализм, и если это произошло именно так, то мы бы могли использовать эти идеи для рассуждения о переходе к социализму, что позволило  бы критически взглянуть на то, что пошло не так в Советском Союзе, в реально существовавшем коммунизме, и почему они не достигли того, чего могли бы, имей они лучшее представление о том, каким должно быть коммунистическое развитие. На это я и обращаю внимание. Это примечание полезно не только для того, чтобы понять, что случилось, но также может быть использовано для размышления о том, как изменить то общество, в котором мы находимся.

Скорее всего в первой лекции я отметил, что Маркс очень редко, или даже совсем не пытается создать какое-либо описание метода, которого он придерживается. Поэтому, если вы хотите понять, какой метод он использует, то нужно смотреть на его применение в «Капитале». Либо искать обрывочные и сжатые фразы о методе изучения капиталистического способа производства. И в этом примечании он как раз-таки описывает многие из этих принципиальных идей. Первая из которых касается его взаимоотношения с Дарвиным, когда он говорит: «Критическая история технологии…». Опять же, интересная фраза, потому что никто в тот момент времени и подумать не мог о написании критической теории технологии. Это была сама по себе инновационная идея своего времени. Но он пишет, что она «…показала бы, как мало какое бы то ни было изобретение XVIII столетия принадлежит тому или иному отдельному лицу. Но до сих пор такой работы не существует. Дарвин интересовался историей естественной технологии, т. е. образованием растительных и животных органов, которые играют роль орудий производства в жизни растений и животных». Это интересная идея, что эволюция наделяет организмы инструментами производства для поддержания собственной жизни.

Маркс продолжает: « Не заслуживает ли такого же внимания история образования производительных органов общественного человека, история этого материального базиса каждой особой общественной организации? И не легче ли было бы написать ее, так как, по выражению Вико, человеческая история тем отличается от истории природы, что первая сделана нами, вторая же не сделана нами?».

Аргумент Вико заключался в том, что, если бы мы обратили внимание на естественные законы, то никогда бы не смогли их познать. Это область божественного, и Бог действует мистическим образом, поэтому мы никогда не понимали их должным образом, но мы могли бы понять то, что сделали своими руками, поэтому человеческая история является менее мистической, так как ее действующими лицами являются люди. Маркс перенимает эту идею. Аргумент об истории технологий на деле уже несколько раз выдвигался на предыдущих страницах, например, если вернуться к странице 191, то там он говорит о Франклине, и определении человека как производящего инструменты животного. Он говорит, что останки используемых инструментов труда имеют то же значение в изучении исчезнувших экономических формаций, что и ископаемые для определения исчезнувших видов животных. Дело не в том, что было произведено, а как и какими инструментами. Именно это разделяет разные экономические эпохи. Здесь есть примечание 5a, в котором он говорит, что историки мало уделяли внимания развитию материального производства, являющегося основой общественной жизни, а, следовательно, и всей истории.

И снова, на странице 361 он пишет: «Машина в ее элементарной форме завещана была еще Римской империей в виде водяной мельницы. Ремесленный период также оставил нам великие открытия: компас, порох, книгопечатание и автоматические часы. Но и после этого машина в общем и целом все же продолжает играть ту второстепенную роль, которую отводит ей Адам Смит рядом с разделением труда».

Итак, идея заключается в том, что есть процесс человеческой эволюции, в котором мы можем выделить определенные отличия, проявляющиеся в различных обществах в характере видимых нами технологий. Для Маркса и марксистской историографии — это очень важно. Но нам нужно более детально поразмыслить над тем, какие именно технологии имеются в виду, и мы вернемся к этому через минуту.

Конечно же, Маркс считает, что он рассуждает об эволюции человеческого общества и воспринимает это как продолжение идей, выдвинутых Дарвиным о естественной эволюции в целом. Поэтому, в определенном ключе, Маркс видел себя человеком, применившим работу Дарвина к человеческой истории, но с учетом качественных изменений, выдвинутых ранее Вико. Он восхищался тем, как Дарвин описывал эволюцию, даже несмотря на то, что вы можете найти критические замечания Маркса о том, что же на самом деле видит Дарвин.

В рецензии, написанной, кажется, Энгельсу, и здесь я цитирую по памяти, Маркс говорит что-то вроде: «Удивительно, как Дарвин, рассматривая природу, замечает все это разделение труда и специализацию функций, и все это соперничество, и выживание сильнейшего и т.д». Это на самом деле было описанием индустриального капитализма Британии того времени. И этому есть интересное оправдание, а именно то, что Дарвин был женат на дочери Сэра Джозайя Веджвуда, который был одним из главных гончарных фабрикантов. Так что Дарвин был близко знаком с этими аспектами британского капитализма, характеризующегося специализацией, разделением труда, соперничеством и всем остальным.

Русские же историки эволюции совершенно не могли понять аргументы Дарвина и они придавали особое внимание вещам вроде кооперации и взаимопомощи. Одним из таких людей был никто иной как Кропоткин, представивший «антидот» социальному Дарвинизму, рассуждая о сообществах, основанных на взаимной помощи и понимании.

В определенной степени, склонность Дарвина воспринимать британское общество в контексте естественных законов представлена в его введении. Так как Дарвин во введении к «Происхождению видов» говорит, что он искал способ рассмотрения того материала, что был перед ним, и он был очень впечатлен прочтением «Закона народонаселения» Мальтуса. Вдохновением для Дарвина был мальтузианский анализ, а так как Маркс терпеть не мог Мальтуса, то он легко мог заметить в аргументации Дарвина социальную подоплеку, вплетенную им в описание эволюционного процесса.

Из всего этого мы делаем вывод, что для Маркса большое значение будет иметь динамика эволюционного процесса. Он никогда не будет говорить об обществе как о чем-то статичном, он всегда описывает его как нечто в движении, постоянно эволюционирующее от одного состояния к другому. И это лежит в основе языка, к которому я уже привлекал внимание несколько раз, а именно к языку процесса. Маркс всегда говорит о текучести процесса, текучести изменения, о том, как изменяются вещи и как одно эволюционирует из другого.

В этой главе мы увидим как индустриальный капитализм появляется из мануфактурного производства и как простейшие системы кооперации и разделения труда, собранные вместе иным способом, образуют капиталистический тип производства, отличающийся от мануфактуры, анализируемой в предыдущей главе.

Вторая часть этой цитаты даже более интригующая и стоит того, чтобы на ней остановиться. В ней он рассуждает о взаимоотношениях между тем, что я называю «моментами». Он пишет: Технология вскрывает активное отношение человека к природе, непосредственный процесс производства его жизни, а вместе с тем и его общественных условий жизни и проистекающих из них духовных представлений». На деле, она устанавливает набор категорий, через которые мы смотрим на эволюционный процесс. Они выглядят следующим образом. У нас есть технология. Технология выражает отношение к природе. И затем мы говорим о непосредственном процессе производства. И, хотя Маркс не рассматривает это отдельно, но процесс производства  подразумевает воспроизводство жизни. Поэтому мы имеем еще одну категорию, находящуюся как бы в тени, а именно — воспроизводство повседневной  жизни. Затем мы имеем набор общественных отношений и набор представлений о мире. Здесь было бы интересно остановиться и задаться вопросом о том, как Маркс понимает взаимоотношения между этими элементами?

Одним из способов рассмотрения этого вопроса является утверждение о том, что Маркс —технологический детерминист. Если вам неповезло прочитать работу Томаса Фридмана «Плоский мир», то вы можете вспомнить как он в какой-то момент говорит: «Люди называют меня технологическим детерминистом. Но им был Маркс. В таком случае, я марксист».

Многие рецензенты ухватились за идею о том, что Маркс является технологическим детерминистом, а Фридман его последователь, что само по себе смешно, учитывая политическую составляющую, но и по существу это некорректное  утверждение, так как Маркс не говорит, что технология что-то предопределяет, он говорит «технология вскрывает», или, в другом переводе «технология проливает свет» на отношение к природе.

Так что мы будем вести речь именно об отношениях между технологией и природой. Или, если хотите, о процессе производства природы, о том, как люди создают новую природу, используя новые технологии. Через генную инженерию, модификацию растений, животных, воздействие на окружающую среду. Происходит процесс производства природы, так что когда Маркс говорит о технологии, он говорит об отношениях между природой и технологией и между технологией и трудовым процессом.

И, как мы успели заметить, трудовые процессы протекают в определенных технологических условиях, а эти условия меняются,следовательно, меняется и трудовой процесс. Но с их изменением меняется и весь процесс воспроизводства повседневной жизни. Но  чем является повседневная жизнь? О каких благах идет речь? Как повседневность, проживаемая рабочим на фабрике, является процессом воспроизводства?

Технология, в свою очередь, взаимосвязана с общественными отношениями, а общественные отношения с представлениями о мире . Представления о мире включены в технологии, а технологии влияют на них. Мы начали понимать мир совсем иначе, когда мы получили такие вещи, как микроскопы и телескопы. Мы начали понимать технологию как расширение нашей собственной способности видеть. Сегодня, мы можем наблюдать открытый космос, благодаря телескопу Хаббл и тому подобным вещам. Поэтому технологии меняют наши представления о мире, в то время как и сами идеи оказываются включенными в технологии.

Мне кажется, что Маркс выводит категории, чтобы привлечь внимание к моментам, в которых, могут случиться динамические изменения. И если вы будете размышлять над этим, то обнаружите множество различных теорий социальных изменений. Если вы заявляете, что технология является приоритетной силой, вызывающей все остальные изменения, то вы технологический детерминист. Если вы говорите, что главной силой является природа, то вы географический детерминист, как Джаред Даймонд или Джеффри Сакс.

Если же вы говорите, что этой главной силой является трудовой процесс, то вы близки к автономистам из Италии, к кому-то вроде Джона Холлоуэя, который в своей работе «Изменить мир, не беря власть» говорит, что «единственное место, в котором происходят реальные изменения — это трансформирование рабочего процесса». Таким образом, этот способ понимания социальной динамики и диалектики изменений имеет очень рабочий уклон.

Но что насчёт воспроизводства повседневной жизни? Ну, есть много людей, говорящих, что «чтобы изменить мир, нужно начать с себя. Если хочешь изменить мир, нужно изменить потребительские привычки. Личное — это политическое». Движения вокруг сексуальности, вокруг реального процесса воспроизводства в домашнем хозяйстве и тому подобные вещи играют большую роль в процессе социальных изменений. Поэтому многие говорят, что да, это именно то, откуда они начинаются.

Говоря о социальных отношениях, вы могли бы сказать, что Маркс не технологический детерминист, что он классовый детерминист, и он действительно много раз говорит,  что классовая борьба является движущей силой истории.

А что насчет представлений о мире? Ну, если вы идеалист-гегельянец то вы скажете, что это именно то, что имеет наибольшее значение, но вам не обязательно им быть, чтобы сказать что «идеи меняют мир». Вы часто будете встречать людей, пишущих и говорящих, что «смена идей все изменила». В своей последней книге «Докторина шока: расцвет капитализма катастроф» Наоми Кляйн была очень близка к тому, чтобы приписать все происходящее идеям Милтона Фридмана. В книге есть очень много хороших моментов, но, со временем, кажется, что движущей силой является Милтон Фридман, сидящий и переписывающий множество идей, после всего их все зазубрили и начали вести себя как мини-фридманцы.

Интересно взглянуть на это всё и задаться вопросом о том, «как много исторической литературы прочитал Маркс, чтобы поставить тот или иной элемент на первое место?». Но действительно ли он это делает? Исходя из того, что вы прочитали в «Капитале» на данный момент, вы должны сказать: «Нет». Он не использует язык каузальности, говоря, что изменение чего-то одного влияет на все остальное. Это даже не интерактивная динамическая модель, в которой одно влияет на другое, и это влияет на третье, что затем меняет технологию. Мне так не кажется.

Наиболее проблематичный здесь вопрос звучит следующим образом: «Является ли это классической гегельянской идеей о тотальности?». Так как представлением Гегеля о тотальности  были элементы, связанные вместе внутренними отношениями, друг с другом, что является органическим взглядом на тотальность. Пвторюсь, я не заявляю, что Маркс был гегельянцем, но, вероятно, он выводит своё представление из гегельянства, а именно из того, что нужно уточнить определяющие действенные моменты, изменяющие мир.

В гегельянском представлении эта органическая система имела бы имманентность. Она бы развивалась в соответствии со специфической динамикой возможного. Маркс, как мне кажется, оставляет ее более открытой, это более экологичный тип системы. Элементы постоянно взаимодействуют друг с другом, это так, но нельзя определить взаимоотношение внутри живого мира, например, просто смотря на то, что происходит где-то ещё. Во всем есть определенная доля автономности, поэтому существует вероятность различного рода радикальных трансформаций.

В этой главе нам нужно посмотреть на то, как он выстраивает свои аргументы о технологиях, и мы увидим, что он часто ссылается на это. Он будет говорить об идеях, о науке и технологиях, о том, как идеи воплощаются в механизмах, о том, как они определяют конструкцию машины. Но он не говорит, что «следовательно, изобретатели изменили мир». Опять же, по причинам, которые я уже назвал, технология так же зависима от идей, как идеи от технологии. Здесь присутствует мощная взаимосвязь. Технологии присутствуют в общественных отношениях. В этой главе вы увидите, что, говоря о технологиях, он пишет, что определяющая вещь в технологии — это зачастую позиция работника в трудовом процессе и социальное отношение, вытекающее по отношению к капиталу.

Когда он подходит к вещам вроде того, что творится на земле и что случилось, когда Джеймс Уатт  придумал паровой двигатель, то мы видим, что отношение к природе начинает радикально меняться. Итак, поэтому я считаю, что все эти элементы и их взаимосвязь должна иметь большую роль в том, как мы задаём вопросы о том, что происходит в мире. Помню, как меня пригласили в Южную Корею года два назад, чтобы возглавить проектировочную комиссию совершенно нового города, который собирались построить в центральной части страны. Перед нами были все эти проекты и я рассматривал их вместе с архитекторами и дизайнерами и тому подобными людьми. Они были абсолютно в восторге от силы круглых и квадратных форм и обсуждали вещи в таком ключе. И я сказал: «Послушайте, обсуждая этот новый город, нам нужно задаться целой серией вопросов. Какие отношения с природой будут в этом городе? Как они будут выражаться? Какой будет повседневная жизнь и хотели бы сами архитекторы и инженеры здесь жить? Какие будут общественные отношения?» Так как изначально город планировался как административный центр. Они собирались просто перенести все правительственные учреждения в это место. На что я заявил, что это верный путь к «скучной катастрофе», к определенного рода социо-технократическому ужасу. И в таких отношениях вы хотели бы жить? И какой мы проектируем здесь символизм? Символ национальной идентичности? Или символ космополитизма? Какую идею вы пытаетесь воплотить здесь в жизнь? Так что я несколько раз поднимал эти вопросы, но они так никого и не зацепили больше чем на десять минут, и затем все снова возвращались к кругам и квадратам… После того, как все закончилось, несколько из них подошли ко мне и сказали: «Это очень интересная точка зрения, я никогда не думал об этом в таком ключе, где вы это почерпнули?». Я ответил, что это из «Капитала», примечание 4 к главе о технологии и индустрии. Конечно же, они ответили «о боже, опять вы о своем, каждый раз одно и то же».

Но, на самом деле, если бы вы выполняли настоящее антропологическое исследование, не являлось бы это подходящим набором задач? Давайте поразмыслим над этими вещами, над тем, как они взаимодействуют, над присутствующей в них динамикой. Также это играет определяющую роль в размышлении о любом революционном процессе. Как будет выглядеть переход от капитализма к социализму? С чем ему придется взаимодействовать? Я считаю, что ему бы пришлось взаимодействовать со всеми этими элементами, о которых мы говорили ранее. И, как мне кажется, одной из главных проблем существовавших коммунистических режимов было именно то, что они не делали этого, они не задавались вопросами о повседневной жизни, об отношении к природе, они не представляли себе мир динамических взаимодействий и трансформаций.

Теперь нужно вернуться немного назад и объяснить почему, несмотря на то, что Маркс считает классовую борьбу двигателем истории, он также говорит, что и идеи являются материальной исторической силой. А потому что, хотя вы и можете желать изменения социальных отношений, но без изменения идей, гегемонии идей и тому подобного, в плане социальных изменений у вас ничего не получится.

И, следовательно, этот процесс нужно воспринимать как динамическое взаимодействие. Как мне кажется, на сегодняшний день есть несколько теоретиков, перенявших этот тип мышления, в марксистской традиции это, например, Лефевр, который говорит о системах отношений по примеру с организмами в экологическом понимании этого слова, именно так, как это делаем сейчас мы с вами.

Лефевр особенно подчёркивает, что изучать нужно именно систему отношений, она является основным элементом. Также представителями марксистской традиции являются Фуко и Делёз, хотя многие американцы с этим бы не согласились. Делез говорит о совокупности, теории ассамбляжей, что очень похоже на идею Маркса.

Как результат, у Маркса имеется сразу несколько способов анализа, если воспринимать их диалектически. Мое личное понимание проистекает из наблюдения того, как Маркс рассуждает в «Капитале», и моей попытки задать себе вопросы вроде: как он рассуждает о трудовом процессе? Как он рассуждает о технологии? Как он рассуждает об отношении к природе. Затрагивается ли все это в его рассуждениях? И, как мне показалось, затрагивались всегда, иногда вскользь, какое-нибудь редкое «ну, здесь есть что-то важное относительно отношения к природе» или «да, эта вещь важна для социальных отношений» или «здесь что-то про повседневную жизнь». Однако, в этой главе, мы видим, как эти вещи выходят на первый план.

С другой стороны, этот тип мышления может являться довольно мощным критическим инструментом, например, как им воспользовался я в ситуации с постройкой нового города, также, с помощью него можно критиковать и самого Маркса. В какой степени он лишь предполагает, например, что идеи переходят в технологии, и какие аспекты проблемы он умалчивает. Как мне кажется, в этой главе он довольно мало внимания уделяет воспроизводству повседневной жизни, за некоторыми исключениями. За это его можно было бы покритиковать, и, как мне кажется, мы увидим дальше, в его анализе технологии и современной индустрии остаётся ещё несколько очень интересных проблем, к которым мы вернёмся позже.

Нужно сказать «Окей, Карлос, ты задал определенное направление в своих рассуждениях, но насколько хорошо ты его придерживаешься?». И ответом было бы «чертовски хорошо», но в определенных местах нельзя не заметить, что его мысли можно было бы расширить или значительно трансформировать.

Так что не нужно ограничиваться тем, что мол, он уже сказал по поводу вселенной все, что хотел. Нужно считать это не каузальной структурой, детерминистской структурой, гегельянским абсолютом, а как открытое и динамичное объединение моментов. Ибо его интересует эволюция общества, как он говорит в первой части цитаты — «Меня интересует то, как эволюционирует общество», во второй же части добавляет — «общество будет эволюционировать благодаря всем этим элементам, вступающих в ко-эволюционный процесс определённого рода».

Так что он устанавливает ко-эволюционную модель понимания динамики капитализма и перехода от феодализма к капитализму. Поэтому и нам, как мне кажется, стоить держать эту модель в голове при рассуждении о переходе от капитализма к социализму, анархизму или к какому-либо другому «-изму». Ну, а последняя часть цитаты погружает нас в ещё более запутанную часть материала, особенно в этой фразе. Он говорит следующее: Даже всякая история религии, абстрагирующаяся от этого материального базиса, — некритична». Под материальным базисом здесь подразумевается вся совокупность отношений, про которые мы говорили до этого. И продолжает: «Конечно, много легче посредством анализа найти земное ядро туманных религиозных представлений, чем, наоборот, из данных отношений реальной жизни вывести соответствующие им религиозные формы. Последний метод есть единственно материалистический, а следовательно, единственно научный метод. Недостатки абстрактного естественнонаучного материализма, исключающего исторический процесс, обнаруживаются уже в абстрактных и идеологических представлениях его защитников, едва лишь они решаются выйти за пределы своей специальности».

Вы можете провести веселый денек в поисках подтверждения этому в современном обществе, когда учёный выступает и начинает рассказывать, как должно быть обустроено общество, даже не понимая, что те метафоры и образы, которыми он оперирует и были взяты из общественной среды. И это просто замечательно…

Но наиболее важная фраза здесь касается «единственного по-настоящему научного метода». Это возвращает нас к тому, что Маркс писал задолго до этого, и отчасти отвечает на вопрос о том, придерживается ли он данного метода мышления. Так вот, если вы вернётесь на страницу 92 и взглянете на примечание, в самом конце, то там он цитирует предисловие к своей «Критике политической экономии» 1859 года. Это очень известный фрагмент, часто цитируемый. В нем он говорит: «… мой взгляд, что определенный способ производства и соответствующие ему производственные отношения, одним словом — «экономическая структура общества составляет реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания», что «способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще …».

Он выкинул отсюда несколько предложений, в которых говорит, что именно в надстройке мы осознаем свои интересы и ведём политическую борьбу. То, о чем идёт речь, известно как проблема базиса и надстройки. Предположительно, существует экономический базис, на которой накладывается надстройка из идей, политики, законов и тому подобного. И тут снова нужно задаться вопросом, рассуждает ли Маркс в этом случае в детерминистском ключе? Заявляет ли он, что экономический базис, технологии, процесс производства, социальный отношения и тому подобное определяет надстройку?

Мне кажется, что ответ: «Нет, не определяет». Он вообще редко использует фразы вроде «определяет», и когда будет это делать, то в ключе логических рассуждений, но не для описания социального процесса. Вернёмся к тому, как это сработало в главе про рабочий день. В центре всего спора стоит следующий аргумент. Стоимость это общественно необходимое рабочее время, следовательно, время является центральным элементом. «Время это элемент прибыли». Капиталисты заинтересованы во времени работника. Они воруют секунды, минуты, хотят удлинить рабочий день, это их цель. Но почему? Потому что общественно необходимое рабочее время является мерой стоимости, именно поэтому оно является экономическим базисом. Это объясняет то, зачем существует эта глава, и то, почему борьба за длину рабочего дня и темпоральность занимают центральное место в истории капитализма.

Если не провести эту связь, то потребуется чертовски много времени на объяснение того, почему капиталиста так заботят все эти вещи касательно темпоральности, и почему они борются за минуты и секунды и тому подобное. Очень сложно это сделать, не имея какой-то действительной силы, объясняющей этот процесс. И Маркс даёт очень простой способ понимания. Если же мы рассмотрим то, как развивался спор вокруг длины рабочего дня, то нужно вспомнить диалог между работником и капиталистом в начале главы, где капиталист говорит: «Это мое право — извлекать как можно больше твоего рабочего времени»; но работник отвечает: «Извини, но ты также отрываешь и кусок моей жизни, на который ты не имеешь никаких прав».

И оба, как мы помним, размышляют в рамках закона равнозначного обмена. И все это происходит в условиях, когда в случае равных прав, сила является решающим элементом. Но как возникает равенство прав, и как в таком случае решающим элементом является сила? Смогли бы вы, прочитав эту главу, сказать, что это было как-то механически предопределено? Нет, совсем нет, вы бы сказали: «Ну, были сменяющиеся классовые союзы, динамика Англии была связана с динамикой событий во Франции, а также с тем, что происходило в Северной Америке и так далее. Это довольно изменчивый процесс».

И Маркс не заявляет, что результат этого процесса и сам процесс каким-либо образом заранее предопределены. А в конце главы он говорит, что все зависит от рабочих, решат ли они принять совместное действие и начать кампанию солидарности по обеспечению приемлемой длины рабочего дня.

Также нужно отметить, что это не решает проблему того, что капиталистам нужно общественно необходимое рабочее время, чтобы сохранить себя как класс. Это объясняет то, почему борьба за величину рабочего дня будет идти всегда при капитализме. Она продолжается и столь же значима сейчас, как во времена Маркса. Она принимает другие формы, сейчас другая система законов, другой политический ландшафт, но по сути своей это все та же чертова проблема.

Маркс пытается донести то, что противоречие лежит в самой основе капиталистического способа производства, и его не разрешить, пока существует сам капитализм. И точка. Да, можно внести какие-то косметические изменения, можно ввести 35-часовую рабочую неделю, внести какие-то другие изменения, но от проблемы и конфликта не избавиться, так как класс капиталистов придёт и так или иначе заявит «Мы хотим больше часов, нам нужно больше времени». Завтра будет большой протест против контрактов Городского университета Нью-Йорка, да? Последний контракт увеличил длину рабочего дня работников университета на 4-5 дней, это то что от них хотели, хотели больше времени. Так что эта проблема никогда не уходит, каждый с ней сталкивается.

Так что Маркс говорит, что в этом случае единственный научный метод — это концепция, а именно концепция стоимости; только она может объяснить почему этот феномен всегда с нами и почему он никогда не исчезнет. И этот феномен, как бы он сказал, находится в экономическом базисе. Именно этим экономический базис и характеризуется.

Так что мне кажется, что здесь мы бы сказали, что имеем дело не с детерминистскими отношениями, а с диалектическими, диалектическим отношением между постоянным поиском общественно необходимого рабочего времени со стороны капиталиста, и постоянными формами сопротивления этому со стороны людей, у которых присваивается прибавочное рабочее время, а именно рабочим классом. И это действительно переносит нас в динамику классовой борьбы. Но это, как мне кажется, не простая механическая модель.

Одна из самых больших проблем, как мне кажется, заключается в позитивистских прочтениях Маркса. Те люди, что сходу заявляют, мол, единственная научная модель имеющая право на существование — это каузальность, обратят в нечто подобное и идеи Маркса. Затем они опровергнут их и скажут, что они нерабочие, а следовательно Маркс — дурак. Именно так многие из них и делают, да и среди марксистов есть подобные. К примеру, идея о том, что производственные силы являются двигателем истории, очень глубоко укорена в мыслях многих теоретиках коммунизма и даже вне этого круга.

Одним из лучших этому примеров это книга Джеральда Коэна «В защиту теории истории Карла Маркса» где говорится, что Маркс приписывает производственным силам, т.е. технологиям, первичную роль в исторической трансформации. Внутри Марксизма идёт спор по этому вопросу между теми, кто говорит, что движущей силой является классовая борьба, и теми, кто считает ею технологию. А автономисты скажут, что это трудовой процесс. Так что даже внутри марксизма можно найти серьёзные дебаты, включая вопрос о структуре базиса и надстройки.

И вот тут мы можем начать с этим разбираться, но не так, чтобы находить ту или иную цитату Маркса в пользу классовой борьбы или чего-то ещё, а через внимательный анализ того, как он структурирует свою позицию в книге. Именно поэтому загадочная теоретическая формулировка из начала главы «Машины и крупная промышленность» имеет такое значение.

Она говорит немного о том, о чем пойдёт речь в главе, но также обращает внимание на то, что при написании главы эта мысль была у него в голове. Так что и вам нужно иметь эту же мысль в голове при ее прочтении! Не обращайтесь с ней как с чем-то отдельным, эту главу надо читать в качестве примера того, как подобные вещи работают. И если вам это удастся, я думаю, что у вас будет хорошее представление о том, как на самом деле мыслит Маркс, вопреки всем тем бесчисленным представлениям о мышлении Маркса, на которые вы наткнетесь в будущем. Многие из которых продиктованы позитивистской и каузальной логикой и всем тем, что Маркс в «Капитале» не использует. Вы просто этого не найдёте.

Окей, а здесь я остановлюсь и дам вам продолжить дискуссию. Есть ли что-то, что вы не поняли и хотите прояснить?

СТУДЕНТ: Кажется, что Маркс … мне интересно, почему Маркс опускает многое из того, что подразумевается в его суждениях.

ХАРВИ: Суждениях откуда? Из «Капитала»? Из главы про технологии?

СТУДЕНТ: Отовсюду. Я имею в виду всю книгу. Он делает несколько отсылок к этим вещам, но на них явно нужно было потратить больше времени

ХАРВИ: Да, согласен.

СТУДЕНТ: И вторая часть моего вопроса касается Лефевра, он выдвигает на первый план вопрос о воспроизводстве повседневной жизни просто как нечто, что он заметил у Маркса, но захотел раскрыть более подробно?

ХАРВИ: Да, несомненно, в «Критике повседневной жизни» он пытается исправить тот недостаток внимания, который он увидел там касательно вопросов воспроизводства повседневной жизни.

И через эту стратегию  он начал критику сталинизма внутри Коммунистической Партии, он начал критиковать советские практики, благодаря чему его из Партии исключили. Нет сомнений, что для Лефевра эти вещи были недостаточно проработаны. Но вопрос в том, были ли они действительно настолько недооценены? Им не уделяется должного внимания Марксом или марксистами?

Я бы сказал, что многое из этого, как вы правильно сказали, недостаточно раскрыто в «Капитале», но их след всегда присутствует. Как мне кажется, проблема началась когда марксисты начали заявлять что именно производственные силы имеют главное значение: измени их и все изменится автоматически вместе с ними. Но этого не случилось. Советский Союз столкнулся с катастрофой. Так как отношения с природой не имели значения, то они получили природную катастрофу.

Я думаю, что проблема, которую привнесли марксисты, имеет аналитический характер. Среди этих марксистов и Коэн, невероятно талантливый аналитический философ, но он ненавидит диалектику и называет ее «дерьмовым марксизмом». У них было знамя на котором они изображали себя недерьмовыми марксистами. Так что да, с марксистской традицией большие проблемы.

Но в этой главе мы больше обратим внимание именно на то, как эти элементы интегрированы. И опять же, помимо всего, о чем мы говорим, здесь есть ещё что-то, на что мы должны обратить внимание, но я не буду этого делать, потому что хочу дойти до конца книги. Тут этого немного, но вы определенно это заметите.

Знаете, Джон Стюарт Милль, наивно задавался вопросом: «Облегчили ли все изобретения, что были созданы на сегодняшний день, труд хотя бы одного человека?». Ответ Маркса: «Конечно нет, так как машины изобретены не для этого. Они созданы, чтобы производить прибавочную стоимость». Интересно то, как сразу же обнаруживается противоречие, которое Маркс хорошо осознает. А именно между идеей о том, что машины производят прибавочный продукт, в то время как мы знаем, что машины являются мертвым трудом и не могут производить стоимость. Поэтому вы столкнётесь с ситуацией, когда Маркс будет говорить о машинах как источнике прибавочной стоимости, источнике относительной прибавочной стоимости, хотя мы знаем, что они им не являются. Благодаря чему появляется идея о том, что машины являются источником стоимости, и эту идею хорошо подхватили капиталисты. Поэтому, капиталисты делают из машин фетиш, и верят что машины являются решением всех возникающих проблем.

Первым делом нужно установить различие между орудиями труда и машинами. И мгновенно вы обнаружите, что Маркс говорит больше не о физическом понимании орудия труда и машины, но об их социальной роли по отношению к трудовому процессу. И вы понимаете, что технологии, социальные отношения и трудовой процесс являются тремя элементами этой дискуссии. И на странице 493 мы видим, как эти элементы производят то, что Маркс называет «промышленной революцией восемнадцатого века».

Маркс был во многом первопроходцем понятия промышленной революции, и был заинтересован в том, чтобы точно сказать что является ее основой, и в первой части он описывает динамику этого процесса. Очевидно, что любая машина берет своё начало в орудиях труда. Но затем, как он говорит на странице 385: «После того как собственно орудие перешло от человека к механизму, машина заступает место простого орудия». На странице 387 он приходит к заключению: «Машина, от которой исходит промышленная революция, заменяет рабочего, действующего одновременно только одним орудием, таким механизмом, который разом оперирует множеством одинаковых или однородных орудий и приводится в дей­ствие одной двигательной силой, какова бы ни была форма последней». Затем, внизу страницы, он говорит о лошадиной силе и о водной энергии. На странице 388 он знакомит нас с радикальным изменением в движущей энергии:

«Только с изобретением второй машины Уатта, так называемой паровой машины двойного действия, был найден первичный двигатель, который, потребляя уголь и воду, сам производит двигательную силу и мощность которого находится всецело под контролем человека, двигатель, который подвижен и сам является средством передвижения, который, будучи городским, а не сельским, как водяное колесо, позволяет концентрировать производство в городах, вместо того чтобы, как этого требовало водяное колесо, рассеивать его в деревне двигатель, универсальный по своему техническому применению и сравнительно мало зависящий от тех или иных условий места его работы».

А значит, индустриальное производство стало свободным от определенных естественно-природных ограничений. Где сейчас водяные колеса? Водная энергия? С помощью угля, вы можете передвигать производство, концентрировать его, переносить в города. Это совершенно другой процесс. И процесс этот, кстати, был критически важен для индустриальной революции в Британии по следующей причине: индустриальное развитие в Британии в XVIII веке активно развивалось в условиях серьезной нехватки ресурсов.

Проблема в том, что топливные ресурсы происходят из земли. А это биомасса, древесный уголь, это леса. Поэтому вы рубите леса как ненормальные, в то время как вам нужна земля для производства пищи. А что случается, когда происходит соперничество между поставками энергии и производством пищи? Это соперничество все продолжалось и продолжалось, пока, в конечном итоге, не дошло до точки, когда дальнейшее индустриальное развитие было  невозможно.

Британское производство было в кризисе в середине XVIII века именно по этой причине: нехватка ресурсов. Ответом на эту проблему стал уход под землю, получение угля из-под земли. Под землей отсутствует конкуренция между теми участками, что используются для производства еды и теми, что используются для добычи топлива. Это все очень взаимосвязано, так как цена моего любимого бейгла подскочила на прошлой неделе с 80 центов до 95!

Несмотря на то, что не наблюдается какого-либо недостатка в пшенице, цены на сельскохозяйственную продукцию бьют все пределы. В чем же причина? В производстве этанола! Мы снова оказываемся в ситуации, когда за землю идет конкуренция между производителями топлива и еды. Поэтому цены на еду быстро растут, из-за растущей доли производства этанола, это происходит по всей Латинской Америке и также в Соединенных Штатах. А если забрать всю землю у производителей еды, то что случится? Цена моего бейгла вырастет на 15 центов!

Не только бейглы, но и цены на хлеб растут  запредельными темпами по всему миру по тем же самым причинам. Поэтому этот технологический сдвиг, который можно рассматривать иногда как социальную необходимость, экономическую необходимость, учитывая напряженность, существовавшую между британским индустриальным и агрикультурным производством, радикальным образом трансформировал отношения с природой.

Благодаря этому начался весь этот процесс, результатом которого стало извлечение всех запасов топлива каменноугольного периода на протяжении XIX века,и всех запасов мелового периода на протяжении XX века. Это поставило перед нами вопрос: «Что же будет являться следующим источником энергии?».

И теперь мы снова возвращаемся к  земле и к тем проблемам, с которыми мы можем столкнуться в ближайшее время. Маркс говорит, что мы начинаем реорганизовывать разделение труда, описанное в предыдущей главе и организовываем кооперацию. На странице 390 он говорит: «Здесь вновь вы­ступает характерная для мануфактуры кооперация, основанная на разделении труда, но теперь она представляет собой уже комбинацию частичных рабочих машин».

Затем он говорит о схожести, но потом заявляет: «Однако с самого начала выступает и одно существенное различие между мануфактурным и машинным производством. В мануфактуре рабочие, отдельные или соединенные в группы, должны выпол­нять каждый отдельный частичный процесс при помощи своих ручных орудий. Если рабочий и приспосабливается здесь к процессу, то и процесс, в свою очередь, уже заранее приспособлен к рабочему. При машинном производстве этот субъективный принцип разделения труда отпадает. Весь процесс разлагается здесь объективно, в зависимости от его собственного характера, на свои составные фазы, и проблема выполнения каждого частичного процесса и соединения различных частичных про­цессов разрешается посредством технического применения механики, химии и т.д.»

Химия, наука и технология, идеи приобретают важное значение. Как сказано в середине страницы 392: «Комбинированная рабочая машина, пред­ставляющая теперь расчлененную систему разнородных отдельных рабочих машин и групп их, тем совершеннее, чем непре­рывнее весь выполняемый ею процесс..». И снова идея о непрерывности производственного процесса, о гладком, непрерывном движении, становится жизненно важной для всей идеи обращения капитала.

Поэтому идея обращения капитала представлена здесь через организацию процесса производства с использованием машин. Результатом этого является, как он говорит внизу страницы 393: «В расчлененной системе рабочих машин, получающих свое движение через посредство передаточных механизмов от одного центрального автомата, машинное производство приобретает свой наиболее развитый вид. На место отдельной машины при­ходит это механическое чудовище…».

Маркс любит чудовищ.

«..тело которого занимает целые фабричные здания и демоническая сила которого, сначала скрытая в почти торжественно-размеренных движениях его исполинских членов, прорывается в лихорадочно-бешеной пляске его бесчисленных собственно рабочих органов».

Затем он обращает внимание на определенную проблему: «А кто же производит машины?». В мануфактурный период ремесленники с помощью ручного труда создают машины. И это накладывает определённое ограничение, как он говорит, связанное с квалифицированным трудом. И поэтому требовалась тотальная революция в машинных технологиях.

«…с возрастанием спроса на вновь изобретенные машины все более развивалось, с одной стороны, распадение машино­строения на многочисленные самостоятельные отрасли, с дру­гой стороны — разделение труда внутри машиностроительных мануфактур».

«мануфактура производила машины…».

И немного ниже:

«На известной ступени развития оно должно было про­извести переворот в самой этой основе, которую оно сперва нашло готовой, а затем развивало дальше, сохраняя се старую форму, и создать для себя новый базис, соответствующий его собственному способу производства».

Этот новый базис включает в себя трансформацию социальных отношений, нужно преодолеть ограничения ручного труда, и об этом он рассуждает в конце страницы 394. Производство машин «всецело зависело от возрастания такой категории рабочих, которая вследствие полуартистического характера ее занятий может увеличи­ваться не скачками, а лишь постепенно». Техническая основа ремесленного труда в мануфактуре была несоответствующей. На странице 395 мы видим идею о том, что: «Переворот в способе производства, совершившийся в одной сфере промышленности, обусловливает переворот в других сферах».

Получается эффект домино — от одной индустрии к другой.

«…машинное прядение выдви­нуло необходимость машинного ткачества, а оба вместе сделали необходимой механико-химическую революцию в белильном, ситцепечатном и красильном производствах».

И он продолжает, говоря, что «революция в способе производства промышленности и земледелия сделала необходимой револю­цию в общих условиях общественного процесса производства, т. е. в средствах связи и транспорта». И внизу страницы: «Не говоря уже о полном перевороте в парусном судостроении, связь и транспорт были постепенно при­способлены к способу производства крупной промышленности посредством системы речных пароходов, железных дорог, оке­анских пароходов и телеграфов. Но огромные массы железа, которые приходилось теперь ковать, сваривать, резать, сверлить и формовать, в свою очередь требовали таких циклопических машин, создать которые мануфактурное машиностроение было не в силах».

И затем идёт очень важный абзац: «крупная промышленность должна была овладеть характерным для нее средством производства, самой машиной, и производить машины с помощью машин. Только тогда она создала адекватный ей технический базис и стала на свои соб­ственные ноги. Иными словами, подъём машинной промышленности,  производство машин машинами, которое стало центром технологий капиталистического типа производства, полностью соответствовало его требованиям.

Это революционное явление, переход от инструментов к машинам, произведённых ручным трудом; отдельных и разбросанных сначала, но потом собранных вместе в созависимую систему машин. Но с расширением системы, увеличивается и спрос на машины, который может быть удовлетворен лишь посредством становлении индустрии машин, производимых машинами.

Именно эта динамика, по Марксу, и характеризуют природу индустриальной революции. У неё много проявлений, и он упоминает некоторые из них на странице 397. Идёт «замена человеческой силы силами природы и эмпирических рутинных приемов — сознательным применением естествознания. В ману­фактуре расчленение общественного процесса труда является чисто субъективным, комбинацией частичных рабочих; к си­стеме машин крупная промышленность обладает вполне объек­тивным производственным организмом, который рабочий застает как уже готовое материальное условие производства».

Обратите внимание на то, о чем и как он здесь говорит. Естественные науки и технология начинают применяться, технология изменяется, изменяются общественные отношения, процесс производства и отношение к природе меняются соответствующим образом. Все, о чем мы говорили ранее, имеет к происходящему здесь прямое отношение, за исключением повседневной жизни. И именно ко-эволюция всех этих элементов и повлекла за собой индустриальную революцию. У вас бы не было индустриальной революции, скажем так, без радикальной трансформации общественных отношений, т.е. смещения работника с роли активного субъекта производства к роли объекта в совершенно новом трудовом процессе, с использованием новых технологий и концепций. И, конечно же, с вовлечением в абсолютно новые отношения с природой, благодаря переходу к подземному источнику энергии.

В следующей части он поднимает вопрос о трансформации стоимости, перенесённой машиной продукту. Мы наталкивались на это чуть ранее. Мы знаем, что машина не является источником стоимости, но мы понимаем, что стоимость, вложенная в машину, должна быть перенесена продукту. Но каким образом это происходит? Ну, это условный процесс. Поэтому Маркс придерживается метода линейного исчисления амортизации, согласно которой, если машина служит десять лет, то одна десятая её стоимости переходит в продукцию ежегодно. То есть к концу десятого года вы получили назад стоимость вашей машины. Она вся ушла в продукцию. Эта модель очень просто устроена. Но она ведёт нас к очень важному вопросу, конце части, а именно: «В какой момент капиталисты перестают использовать машины?».

И вы уже можете почувствовать, что капиталисты привязаны к машинам как к какому-то фетишу, так как они производят прибавочную стоимость. А в какой момент они перестают производить машины? Маркс говорит об этом на странице 402, в самом верху: «Однако разница между трудом, которого стоит машина, и трудом, который она сберегает, или степень ее производительности, очевидно, не зависит от разницы между ее собственной стоимостью и стоимо­стью того орудия, которое она замещает».

Затем он говорит о разнице между трудом, затрачиваемым на производство машины и трудом, который она экономит, и она заключается в том, что «производительность машины измеряется той степенью, в которой она замещает человеческую рабочую силу». Это приводит Маркса к тому, чтобы обозначить ограничение: «Если рассматривать машины исключительно как средство удешевления продукта, то граница их применения опреде­ляется тем, что труд, которого стоит их производство, должен быть меньше того труда, который замещается их применением. Однако для капитала эта граница очерчивается более узко. Так как он оплачивает не применяемый труд, а стоимость применяемой рабочей силы, то для него применение машины целесообразно лишь в пределах разности между стоимостью машины и стоимостью замещаемой ею рабочей силы».

И затем он рассуждает над тем, что если труд имеет в Британии стоимость, отличную от Соединённых Штатов, и если стоимость труда в США намного выше, то очевидно, что использование машины сохранит вам больше стоимости в США, нежели чем в Британии. Если труд чертовски дешев в Британии, то вы не будете использовать машину, поэтому Маркс считает, что существует различие в использовании машин, просто благодаря радикальной разнице в стоимости труда в США и Британии.

Это ограничение представляет собой существенную часть его позиции, и оно ещё покажет себя потом ещё два или три раза. Оно определяет то основание, на котором рациональный капиталист, обладающей правильной информацией, думал бы так: «Я не стану использовать новую машину,потому что стоимость рабочей силы, замененной машиной, ниже, чем стоимость самой машины. И это мгновенно напоминает нам о чём-то очень важном относительно машин.

Пока что, только две формы относительной прибавочной стоимости, из описанных Марксом, а именно: 1) кооперация и 2) разделение труда, были относительно бесплатными благами для капиталиста, то есть он не приобретал их на рынке как товар.

Они были доступны для капиталиста, хотя это могло включать в себя инвестирование капитала в виде строительства фабрики или чего-то ещё, но через реорганизацию капиталист мог получить прибыль: благодаря кооперации и разделению труда. Но машина это товар, который вы приобретаете на рынке, у неё есть стоимость.

И нужно обращать внимание не только на то, как эта стоимость будет переноситься продукцию, но и на то, как посчитать, сколько этой стоимости будет компенсировано за счет сохраненного этой машиной труда. И это, как он заявляет, ключевое ограничение. Оно будет играть очень важную роль в понимании динамики накопления. И оно ставит вопрос: «В какой момент капиталисты перестают играть в эту игру с постоянными технологическими инновациями?».

Конечно же, не все капиталисты рациональны, есть и фетишисты. Поэтому в нашем обществе мы видим много примеров того как капиталисты переходят грань, где рациональный капиталист остановился бы. Мы к этому ещё вернёмся позже.

Часть третья. А теперь я бы хотел кое-что посоветовать относительно этой очень длинной главы — обращайте внимание на заглавия. Они действительно проводят вас через главу, шаг за шагом, Маркс говорил про индустриальную революцию, как она случилась, какова была её динамика. Он рассказал про перенос стоимости. А теперь хочет поговорить про последствия для работника, т.е. то, что происходит в общественных отношениях.

И первое, что вы видите – это то, что машины созданы так, чтобы управлять ими мог кто угодно. Следовательно, появляется возможность трудоустроить женщин и детей, что ранее было невозможно. Капиталист начинает рассуждать, так: «Я могу нанять всю семью, поэтому мне больше не нужно задумываться об индивидуальной оплате труда». Это мгновенно ведёт нас к системе организации труда как у рабов на плантациях, когда один человек мобилизует всю семью, не только детей, но и племянников и всех остальных, в артель,  и сам становится организатором труда.

Поэтому существовала коллективная организация труда в виде артели. Но также это означает, что капиталист может начать заменять (…) В общем, идея в том, что «все, что я должен делать, так это платить семейную зарплату, чтобы уменьшить индивидуальную.

В истории есть много удивительных примеров того, как это случалось. В Бразилии в 60-ые было так называемое «экономическое чудо» во время военной диктатуры. И это «чудо» в большей степени заключалось в резком снижении зарплат, но оказалось, что семейный доход оставался стабильным, потому что все женщины и дети пополнили ряды рабочей силы. И если вы посмотрите на статистику страны начиная с 70-ых, то индивидуальная зарплата либо оставалась на одном уровне, либо падала, в реальном выражении. Но семейный доход немного возрос, а затем упал, так что это совсем другая вещь.

И сравнение показателей индивидуальной и семейной зарплаты в этой стране с 70-ых, опять же, показывает, замену индивидуальной зарплаты зарплатой семейной. Что само по себе радикально меняет общественные отношения. Также меняется и сфера домашнего хозяйства. На этом Маркс особо не останавливается, но в примечании на странице 407 мы видим, что:

«Так как без некоторых функций, необходимых в семье, например присмотра за детьми и кормле­ния их, невозможно совсем обойтись, то матерям, отнятым капиталом, приходится в большей или меньшей мере прибегать к услугам заместителей. Работы, которых требует потребление семьи, например шитье, починка и т. д., приходится заменять покупной готовых товаров. Уменьшению затраты домашнего труда соответствует по­этому увеличение денежных расходов. Поэтому издержки производства рабочей семьи возрастают и уравновешивают увеличение дохода. К этому присоединяется то обстоя­тельство, что делаются невозможными экономия и целесообразность в пользовании жизненными средствами и в их приготовлении».

Затем он ссылается на то, как это можно изучать через отчеты фабричных инспекторов. Трансформация гендерных отношений, а также отношений между разными поколениями, происходящая из-за артельной системы, меняет сферу домашнего хозяйства. Это один из тех моментов, где он действительно упоминает воспроизводство повседневной жизни, но это не более, чем упоминание. Оно предполагает, что Маркс знаком с проблемой, но он не будет делать её центральной частью обсуждения. Возможно, ему стоило бы, но по крайней мере он знает о существовании этой проблемы.

Это тут же приводит  его к вопросу о том, каковы последствия внедрения детей в процесс производства? И мы снова возвращаемся к фабричным актам, фабричным инспекторам и тому, что они рапортовали относительно происходящего с детьми во время производственного процесса. Он немного об этом говорит. И, конечно же, одна из вещей, с которой они столкнулись — это необходимость иметь школы и подобные заведения, поэтому Маркс сразу разоблачает идею о том, что это настоящее образование.

Главной идеей является то, что машины допускают различные формы применения семейного труда. В отдельных моментах он говорит что-то вроде «ну, окей, женщины не могут тягать тяжести», факт того,  что у них есть машины, позволяет им использовать приводы машин для облегчения работы. В том отрывке он описывает подобные частности, но основная идея в том, что невозможно представить радикальные изменения в технологии, и в машинах в частности, без радикального изменения общественных отношений, они подразумевают друг друга.

Вторая часть — это удлинение рабочего дня, начинается на странице 414. Он говорит о том, как условия труда привели к множеству инициатив по удлинению рабочего дня, эти условия подталкивают к этому шагу. И они заключаются в следующем. Машина, по причине своего объективного свойства к непрерывности производства, ставит акцент на постоянство присутствия работника. Работник должен быть там, чтобы обслуживать машину. Не он её контролирует, а она его.

В конце страницы 414 он пишет:

«Как капитал, — а в качестве такового автомат обладает в лице капиталиста сознанием и волей…».

Интересное заявление, здесь он говорит о том, как меняются концепции.

«… средство труда, поэтому воодушевлено стремлением довести противодействие сопротивляющейся ему, но эластичной человеческой природы до минимума. Да и без того это противодействие ослаблено кажущейся легкостью труда при машине, а также податливостью и покорностью женщин и детей».

История показывает, что женщины даже близко не такие  хрупкие, как это представляется Марксу. И он продолжает, говоря, что: «активный период жизнедеятель­ности машины определяется, очевидно, длиной рабочего дня…». Что приводит его, на странице 415, к обсуждению случая морального износа, который я уже вскользь упомянул: «Я хочу вернуть деньги, вложенные в машину, это потребует 10 лет, но если вдруг конкуренция вмешается и заставит заменить её более продвинутой машиной, то я заинтересован в том, чтобы попробовать вернуть мои деньги так быстро, как только возможно. А это значит, что мне нужно нанимать людей 24 часа в сутки. И это обесценивание заставляет меня держать машины в работающем состоянии 24 часа в сутки и, конечно же, удерживать работников 24 часа в сутки».

Маркс знакомит нас с очень важной концепцией обесценивания, на странице 415:

«как бы еще нова и жизнеспособна ни была машина, ее стоимость определяется уже не тем рабочим временем, которое фактически овеществлено в ней, а тем, которое необходимо теперь для воспроиз­водства ее самой или для воспроизводства лучшей машины. Поэтому она более или менее утрачивает свою стоимость…».

А капиталистам очень не нравятся, когда их машины обесцениваются, но они не могут без них обойтись, как он говорит вверху страницы 417: «Машина производит относительную прибавочную стоимость…». И Маркс начинает говорить об определенном противоречии, потому что, убирая труд из трудового процесса, вы устраняете и источник производства стоимости. Тогда зачем нужны машины, требующие определенных затрат для того, чтобы сократить количество рабочей силы, хотя именно она создает прибавочную стоимость? Загадка. Это будет иметь большое значение для анализа в «Капитале», так как это противоречие.

В середине страницы 418 он пишет:

«Таким образом, в применении машин для производства прибавочной стои­мости заключается то имманентное противоречие, что из двух факторов прибавочной стоимости, доставляемой капиталом данной величины, машины увеличивают один фактор, норму прибавочной стоимости, только таким способом, что они уменьшают другой фактор, число рабочих. Это имманентное проти­воречие обнаруживается, как только с всеобщим распространением машины в данной отрасли промышленности стоимость производимого машинами товара становится регулирующей общественной стоимостью всех товаров этого рода; и именно это противоречие, которого не сознает капиталист, опять-таки побуждает капитал к крайнему удлинению рабочего дня…»

Так что происходит следующее. Вы извлекаете работников из производства и, как вы помните, капиталист заинтересован в массе прибавочной стоимости, доля которой определяется количеством работников, им нанимаемых. Уменьшаете число работников, и получаете увеличение нормы прибавочной стоимости для поддержания вашей прибавочной стоимости. Эту стоимость дает вам машина? Если нет, то не оказываетесь ли вы в серьезном противоречии? На деле, и это один из самых великих тезисов Маркса, открытых им в третьем томе «Капитала», это то, что технологии дестабилизируют капиталистическую систему. По факту, они подрывают производство прибавочной стоимости.

Но капиталисты не могут остановить внедрение новых машин так как, вы помните, что они ищут эфемерную форму прибавочной стоимости, извлекаемой в момент когда у них есть технологическое превосходство над другими, тогда и появляется относительная прибавочная стоимость, но когда вы все складываете вместе и смотрите на динамику системы в целом, то отдельный капиталист, действующий в своих собственных интересах в поиске незначительной части эфемерной относительной прибавочной стоимости, создаёт дисбаланс во всей системе, что может привести к кризису всего капиталистического способа производства. И все это происходит без ведома капиталистов. Что приводит его к немного измененному выводу на странице 419: «…применение машин создает …. избыточное рабочее население…». И это то, что будет всплывать снова и снова, роль избытка рабочего населения.

Он продолжает: «Вы лишаете людей работы из-за технологической инновации, они остаются без работы и очень уязвимы к тому чтобы принять работу с более низкой заработной платой. Поэтому это выгодно,

«Отсюда тот экономический парадокс, что самое мощное средство для сокращения рабочего времени превращается в вернейшее средство для того, чтобы все время жизни рабочего и его семьи обратить в рабочее время, находя­щееся в распоряжении капитала для увеличения его стоимости».

И здесь объясняется то, с чего он начал, с высказывания Джона Стюарта Милля. Вопрос интенсификации… Вы помните определение стоимости как общественно необходимого рабочего времени в условиях данной интенсивности и продуктивности. Маркс уже говорил об интенсивности, но пока что не проработал эту идею очень подробно. Но здесь он говорит о том, что машина позволяет вам регулировать интенсивность, потому что именно машина устанавливает темп и определяет интенсивность. Так что можете разгонять машину.

На странице 421 он говорит о пористости рабочего дня, что возможно уменьшить пористость рабочего дня. Когда вы имеете дело с ручным трудом, то люди там иногда кладут инструмент и разговаривают, чего не может случиться на сборочной линии, так как она мчится на вас и вы застрянете. И потом вы можете её ускорить, так как сделал Чарли Чаплин в «Новых  временах».

Итак, мы имеем дело с возможностью интенсификации, но капиталисты обнаружили еще одно противоречие. Дело в том, что сокращение продолжительности рабочего дня позволило им значительно увеличить интенсивность. Если люди работали 12 часов, то они не могли концентрироваться на работе все 12 часов. Но если вы сокращаете рабочий день до 8 часов, то вы можете удерживать их внимание на протяжении всех этих 8 часов. Поэтому идея интенсивности становится главной в том, как капиталисты управляют рабочей силой; но также и ускорение становится полностью возможным. Этот тезис становится главным аргументом в пользу того, чтобы проанализировать изменения трудового процесса.

Иными словами, технологии и трудовой процесс связаны вместе таким образом, чтобы увеличивать интенсивность, но также и для того, чтобы изменять общественнные отношения. Поэтому вам нужно понять, что данная глава написана в этом контексте. Маркс здесь универсализирует то, что происходило в Манчестере в тот период, в общую теорию о машинах и крупной промышленности.

Поэтому теперь у нас есть серьёзный аргумент в пользу того, что если бы Энгельс жил в Бирмингеме а не в Манчестере, где вся индустрия была устроена по-другому,то глава была бы написана иначе. Там не было крупных фабрик, а был конгломерат маленьких мастерских, производящих оружие и ювелирные украшения. Оружейный и ювелирный квартал Бирмингема был очень популярным местом, своеобразным аналогом того, что появилось в силиконовой долине и тому подобное. Другими словами, это была более децентрализованная система,действующая больше по суб-контракту, она намного более интегрированная. Об этой очень динамичной индустриальной форме Маркс, как мне кажется, знает очень немного, поэтому он не использует опыт Бирмингема для описания действий промышленников. Он считает, что все они пойдут по примеру Манчестера, когда, на деле, многие из них идут по пути Бирмингема.

И если вы таким же образом посмотрите… в общем, если бы я отправился в Южную Корею 4-5 лет назад, со всей той занятостью и подвесными креслами и тому подобными вещами, то я бы уехал оттуда с представлением о манчестерской модели. А если бы отправился в Гонконг и увидел местную организацию потогонных фабрик и тому подобное, то я бы уехал с Бирмингемским представлением. И действительно, противостояние манчестерской и бирмингемской модели очень важно в понимании динамики промышленности.

И я считаю, что здесь присутствует серьёзный перекос в сторону манчестерской модели, я говорю это сейчас, потому что я хочу обратить на это внимание на следующей неделе, когда мы будем говорить о манчестерской модели. Маркс говорит, что эта модель станет универсальной, и в какой-то степени она таковой стала, потому что мы можем её обнаружить в Питсбурге, Детройте, в Южной Корее.

Но это не то, что вы обнаружите в Баварии или Северной и Центральной Италии, или в потогонных комплексах в Лос-Анджелесе, или в Гонконге, где существует система маленьких мастерских.  Это нужно принять во внимание, так как важно установить исторический маркер и сказать: «Смотрите, вот откуда Маркс берет наработки, он очень хорошо в этом преуспел, но это не единственная точка зрения. Это нужно иметь в виду на протяжении оставшейся главы.

Я хотел бы закончить эту главу, но также, на следующей неделе, я хочу разобрать главу про абсолютную и относительную прибавочную стоимость. Это глава 14, она довольно короткая. Но эта глава про машины очень долгая и её нужно читать, приговаривая «окей, о чем это? Так, здесь революция, здесь переход, последствия для работников, фабричная система, борьба и т.д.». Вчитайтесь  и вы увидите, как он работает с этими идеями. Но мы вернёмся к этим вопросам, на следующей неделе. Окей?


Перевод: Илья Ляпин
Редактура: Роман Голобиани

Смотрите также

Back to top button